Самохин никогда не досматривал этот сон до конца и заставлял себя проснуться, но сейчас он лежал распятый на земле и сам глотал олово. Старые знакомые степняки и казнь были лучше, чем звенящий ручей, по крайней мере, боль не давала заснуть разуму и гоняться за призраками.
Это был первый приступ после лечения метеоритом, старания космического целителя пошли насмарку…
Смеющийся кочевник с блестящим лицом вылил весь ковш и отступил, а те, что держали руки и ноги, почему-то в испуге отскочили. Самохин вдруг увидел себя маленьким, грудным ребенком, лежащем на песке и кое-как завернутым в пеленку, и будто этого как раз и устрашились степняки.
Произошло какое-то раздвоение: взрослый Самохин смотрел на себя со стороны и точно знал, что плачущий от боли младенец, это он.
Кочевники торопливо сели на коней и ускакали, а он остался на песке среди пустыни совершенно один, причем, плакал не только Самохин-ребенок, но и взрослый. В это время откуда-то пришли нищие, те самые, что будто бы сопровождали его от аэропорта до стеклозавода.
Мужчина поднял младенца и передал своей спутнице, а та взяла его на руки и, тощая, заморенная на вид, достала неожиданно полную, тугую грудь и стала кормить. Взрослый Самохин ощутил утоляющий жажду, обволакивающий теплом вкус молока и всхлипы от плача превратились в восторженные стоны.
Продолжение сна было прекрасным, и он, чувствуя во рту эту чудесную и обильную влагу, источаемую упругим соском, оживал на руках у нищенки и не просыпаясь, жалел, что ни разу не досматривал сон до конца и всегда будил себя, и испытывал не радость, а боль.
Еще бы немного, и младенец сам бы насытился и выпустил грудь, однако женщина отняла ее — будто бы там уже не было молока, завернула выбившиеся из пеленки ноги и снова положила на песок. Самохин-взрослый потянулся к нищим, хотел попросить еще — вторая грудь была полной! Но не услышал своего голоса, а только сдавленный, стонущий сип, как у глухонемого. Они же постояли возле младенца, взялись за руки и ушли вслед за кочевниками.
"
"Самохину сразу же стало холодно, он кутался в пеленку, которая становилась все меньше и меньше, пока не превратилась в лоскут чуть больше носового платка. И тогда он понял, что не пеленка мала, а это он вырос, или точнее, снова стал единым целым и в тот же миг проснулся.
Он лежал на мху, свернувшись в позе эмбриона и ничего, кроме холода, не ощущал. Жажда, судорожная боль в мышцах и желудке — все исчезло.
