Мои ноздри раздуваются.
Мои пальцы сжимают горло этой мелкой падали, пока его ноги поспешно идут за мной. Если он перестанет идти, я потащу его с маленькой надеждой, что он не задохнётся.
Нет, он, блядь, не должен сдохнуть раньше, чем я сдеру с него шкуру.
Он решил, что может дотрагиваться до моей жены. Решил, что может притащить её в этот притон для недоразвитых малолеток, в котором даже охрана не способна чихнуть в мою сторону. Решил, что ему сойдёт с рук то, что он позволил себе думать о ней в подобном ключе.
Он кряхтит как свинья на убое под шум музыки, пока я веду его по тёмному коридору, игнорируя других встречающихся здесь мелких шавок.
Сдерживая тик челюсти, я проверяю каждую дверь, пока не натыкаюсь на открытую и не завожу его внутрь. Со всей дури я кидаю его в стоящий у стены деревянный стеллаж, полки которого резко грохаются вниз из-за его падения на них. Еле живой он лежит под завалами мебели, откашлиявась и стараясь отдышаться.
Ох, я дам тебе отдышаться.
Снимая с себя пиджак и бросая его на спинку старого стула, я подхожу к нему и беру за грудки.
Он поднимается в воздухе, когда я впечатывают его в стену и снова отпускаю. С трудом у него получается удержаться на ногах.
Я, чёрт возьми, возьми, что один мой ёбанный удар — и я раскрою ему череп о бетонную стену.
Хрустнув шеей, я обращаюсь к нему.
— Ты сделал очень неправильный выбор, когда решил, что можешь даже подумать в сторону моей жены, — выдыхаю я, когда он поддаётся вперёд, пытаясь сдвинуть меня с места и сбежать.
Он снова прижат к стене моей рукой.
— Ты знаешь, что я делаю с теми, кто трогает мою девочку? — спрашиваю я, надавливая большим и указательным пальцами на мышцы его шеи. — Отвечай мне, пока я не задушил тебя, сопляк. Ты. Знаешь? — повторяю я свой вопрос, воспроизводя в памяти картину, где он смеет притронуться к ней. Привести её в место, где толпится сброд, где каждый бухой уёбок может её облапать и напугать.
— Нет, — еле произносит он.
— Я тебе покажу.
И отпустив его в очередной раз, я беру кисть его руки в районе сгиба — и одним движением ломаю её.
Мне стоит сломать ему руки, которыми он притрагивался к ней. Затем вырвать его язык, которым он убеждал её поехать с ним. А потом забить его до смерти."
"Его жалостливый, подходящий на писк щенка крик заполняет пространства вокруг. У меня продолжает дёргаться челюсть от злости, потому я бью локтем его по лицу, делая доброе дело и позволяя боли из его сломанной кисти перейти к его сломанному носу.
