— Я жив? — выдавливаю с трудом. Голос выходит хриплым и севшим.
— Конечно, жив! — восклицает строго. — У тебя была температура почти 40 градусов. Я скорую вызывала.
Со стоном опускаю веки. В мутном, как болото, сознании постепенно всплывают минувшие события, а следом и желание сдохнуть.
Просто не могу поверить, что все это правда… Что все это произошло со мной…
В горле тут же образовывается ком. Попытки его сглотнуть оборачиваются неимоверной болью, и я морщусь.
— Миш, давай я поменяю постельное белье, — Виолетта гладит меня по лицу.
— Ты сильно вспотел.
Ах вот откуда сырость.
— Сколько я так пролежал? — сиплю и кривлюсь от боли в горле.
— Два дня.
Я открываю глазу и оглядываю постель. Диван разобран, я раздет и укрыт одеялом.
— А кто разложил диван? Я засыпал на собранном.
Виолетта состраивает удивленную физиономию.
— Я раскладывала его и раздевала тебя. Потом вызвала скорую. Ты разве не помнишь?
— Нет.
— Ты умчался из института, ничего мне не сказав. — Произносит с обидой. — Я тебе целый день звонила и писала, ты не отвечал.
Следующим утром мне написала твоя мама с вопросом, не знаю ли я, где ты находишься. Я ответила, что, наверное, ты в клубе. И вместо института я поехала утром сюда. Обнаружила тебя в насквозь мокрой одежде и с температурой почти 40. Тут же вызвала скорую и сказала твоей маме, что ты заболел. Ты не помнишь, как тебя осматривали врачи?
Я не отвечаю на вопрос. Каждое ее «мама» — ножом по сердцу. Чувствую, как под одеялом дрожат руки.
Боже, я просто не могу в это поверить…
— Она не моя мама, — говорю шепотом.
Просто потому что ком в горле не дает произнести это нормальным голосом.
И эти слова — как вылить кипяток в лицо. Самому себе.
— Что? — не понимает Виолетта.
— Они меня усыновили, — выходит едва слышно. — Они не мои родители. Я узнал об этом в тот день, когда ушел из института.
Глубокий вдох наполняет легкие не кислородом, а ядом, так, что они разрываются. Я снова опускаю свинцовые веки. Не хочу видеть этот мир, полный лжи и песочных замков.
Рука Виолетты пробирается под одеяло и сжимает мою ладонь.
— Миш… — шепчет и тут же замолкает.
— Ничего не говори, — даже не прошу, а умоляю.
Она и не говорит. Ложится на диван рядом со мной и обнимает меня свободной рукой. Виолетта знает, когда нужно заткнуться. За это она мне и нравится.
И в идеальной тишине кабинета мозг один за одним подбрасывает мне воспоминания моего счастливого беззаботного детства.
Родители ведут меня в первый класс.
