"
"— Не шучу, — отвечаю на полном серьезе. — Так и есть, Дан. Ты для меня вон сколько всего сделал и продолжаешь делать. Так, может, не стоит, а? Если нет…. особых чувств, кроме чувства долга.
— Чувство долга, значит?! — скрипит зубами.
— Я же тебе не Родина, не надо мне служить! — добавляю.
На скулах Дэна — желваки острые-острые, можно врагов шинковать, как кочан капусты на засолку…
— Да ты головой ебнулась! — выпаливает.
— Не выражайся при ребенке.
— Ебнулась головой! — повторяет громче. — И хрен я буду эту писанину читать.
И здесь ты больше не останешься, поняла?! Домой отправишься.
— Что?
— Что слышала! Пусть эти коновалы сами приезжают. Столько, сколько нужно.
Дан снова потянулся за листами, расправил, прочитал несколько строк, скривился, скомкал. Он швырнул исписанные листы обратно, посмотрев на меня.
— Ты едешь домой. Сегодня же. Хватит страдать херней! — заявляет в ультимативной форме.
— Ты даже не почитал.
— Мне не нужно читать, чтобы понять — ты без причин себя накрутила, — Дан разминает шею.
— Пора раскручивать обратно.
— Тоже мне, веретено!
— Поговори у меня. Пора твой рот делом занять — сощурился. — Хватит твоему языку без дела трепаться.
— Не надейся даже. Теперь я ничего не хочу. Мне из жалости ничего не надо.
— Из какой еще, блять, жалости?! — взрывается злым шепотом. — Я дурею от твоего запаха, от объятий, от поцелуев! Хочется… даже не просто трахнуть, а выебать так конкретно, в тугую щелочку! Сутки не слезать, а ты херню какую-то городишь! Я тебя берегу.
БЕ-РЕ-ГУ, поняла?! Потому что боюсь потерять и не переживу снова, если вдруг… по моей неосторожности, ошибке и чрезмерной уверенности в собственной правоте, ты снова пострадаешь! Я тебя очень-очень… — выдыхает. — ЛЮБЛЮ! Поэтому и не притрагиваюсь. Боюсь, стоп-кран не сработает, а для тебя окажется… слишком!
Последние слова Дан говорит громко, хрипло, с надрывом. По моему телу спиралью закручивается волны. Сшибаются друг с другом, сбивают с ног.
Хорошо, что сижу, иначе бы упала.
Рухнула к ногам снежного великана — злого, встревоженного, переживающего.
Влюбленного?!
Влюбленного! В меня!
Осторожно опускаю сына на кровать рядом с собой.
— Любишь? — переспрашиваю.
На губах неуверенно дрожит улыбка.
— Люблю, — бурчит Дан и вдруг оказывается рядом, сметает в объятия, жадно дышит в шею, целует порывисто. — Люблю. Потерять боюсь. Не хочу снова один.
— Любишь! — таю. Повторяю. — Любишь-любишь?
— Люблю-люблю, — повторяет.
