Голос мой прозвучал скрипуче, будто некто открывал старую проржавевшую дверь в склеп, где хранились мои страхи и обиды на женщин. И сейчас спёртый воздух застарелых убеждений отравлял меня, лишал сил и насыщал лёгкие болезненной горечью.
— Он ничего не узнает."
"Слова давались с трудом. Я не хотел произносить их. Осознав, что люблю эту женщину, я желал бы никогда с ней не расставаться, но… Поздно. Я всё сломал. Уничтожил. Своими руками убил шансы на счастье.
Моя вина. И моя ответственность.
— Ты не виновата.
Голос звенел от ярости, ведь я догадывался, что произошло. И почему Милена упала в мои объятия, и отчего я был настолько слеп, что не смог остановиться. С трудом отвёл взгляд и глухо добавил:
— Забудь о том, что произошло. Иди в душ. Я тут… приберу.
Я не поднимал головы, пока не услышал шорох. Тихие шаги растаяли, мягко хлопнула дверь, раздался шум льющейся воды. Лишь тогда я осмотрелся и, при виде пятен крови на простыне, застонал в голос.
Какой же я подонок! Тварь последняя! Почему я не поверил, что на свете есть чистые, нежные и честные создания? Почему не разглядел сокровище? Почему не принял щедрый подарок судьбы? Слепой ублюдок! Только такой мог взять невинную женщину отца в его же спальне.
Сжал простынь и зарычал от боли, которой не было выхода. И не мог быть. Взгляд Милены даже сейчас жалил меня, выкручивал нервы, опустошая изнутри. Лучше бы она кричала. Обвиняла, обзывала… Как Алла, била бы меня, царапалась, рыдала. Лучше бы всё это, чем молчаливая обречённость.
Это убивало. По щеке скатилась противная мокрая капля, и я вздрогнул. Мужчины не плачут. Я не позволил просочиться ни единой слезинке, даже когда ушла мать. Не стоят женщины слёз.
Не все…
— Тварь, — завыл я, будто солёная жидкость открыла некий клапан в сердце. Зарылся лицом в простынь и заорал: — Ну ты и сука, Сабуров! Ты вообще человек?!
Мне бы хотелось услышать это от Милены. Хотелось, чтобы она ударила меня, чтобы накричала. Чтобы расплакалась у меня на груди. Чтобы мы вместе решили, как нам быть теперь.
Вот только нет «нас».
Есть лишь моя одержимая ненавистью искорёженная и ранящая любовь. И кровь на простыне.
Звук воды стих, и я решительно поднялся. Сжав челюсти до ноющей боли, сграбастал испачканную ткань и решительно покинул спальню отца. Я выброшу свидетельство своей подлости, а потом…
Не было «потом».
Ведь она не моя.
Глава 21 Роман
В дом Яромира я влетел, словно смертоносный ураган. Распахнув дверь так, что она жалобно скрипнула.
