После урока Лила сказала, что у нее дела, и ушла. Я заметила, что она направилась не домой: к моему большому удивлению, она вошла в здание начальной школы.
Я пошла было с Кармелой, но она наводила на меня скуку, и я с ней попрощалась, обогнула здание и пошла назад. По воскресеньям школа была закрыта. Как же Лиле удалось попасть внутрь? Потоптавшись в нерешительности, я вошла в вестибюль. Ни разу после окончания я не была в своей старой школе и взволновалась; на меня пахнуло знакомым запахом, и стало хорошо и уютно, как когда-то.
Я шмыгнула в единственную открытую дверь на первом этаже. Это был просторный зал, освещенный неоновыми лампами; вдоль стен тянулись полки, заставленные старыми книгами. Я насчитала с десяток взрослых и еще больше детей. Они снимали с полок книги, листали их и или ставили на место, или забирали с собой, вставали в очередь к столу, за которым сидел старый недруг учительницы Оливьеро, учитель Ферраро, худой, с седыми волосами ежиком. Ферраро бросал взгляд на выбранные книги, делал отметку в журнале, и человек уходил, унося с собой один или несколько томов.
Я осмотрелась: Лилы здесь не было; возможно, она уже ушла. Что же она тут делала? В школу она больше не ходила и интересовалась обувью. Неужели все это время она, не говоря мне ни слова, ходила сюда за книгами? Ей здесь нравилось? Почему она не позвала меня с собой? Почему бросила с Кармелой? Почему она рассказывала мне о том, как чистить подошвы, а не о том, что прочитала?
Я разозлилась и убежала.
Школьная учеба еще больше, чем раньше, донимала меня своей бессмысленностью.
Потом я как-то втянулась – пора было готовиться к годовым экзаменам. Я боялась получить плохие отметки и подолгу сидела над учебниками, но не пыталась вникнуть в то, о чем читала. Появились у меня и другие проблемы. Мать сказала, что с такой грудью, как у меня, ходить неприлично, и мы пошли покупать мне лифчик. Она вела себя еще грубее, чем обычно, как будто стыдилась того, что у меня выросла грудь и начались месячные. Она давала мне какие-то советы, но коротко, отрывисто и непонятно, едва ли не с упреком.
Если я ее переспрашивала, она поворачивалась ко мне спиной и, хромая, ковыляла прочь.
В лифчике грудь стала выпирать еще заметнее. В последние месяцы перед каникулами меня без конца донимали мальчишки, и скоро я поняла почему. Джино с приятелем растрезвонили, что мне ничего не стоит заголиться перед кем угодно, и ко мне то и дело подваливал то один, то другой и просил повторить представление.
