Но она меня не заметила, и я пошла дальше.
4У нее всегда были дела. В тот год Рино заставил ее снова записаться в школу, но она туда почти не ходила, и ее опять отчислили. Мать просила ее помогать по дому, отец – сидеть в лавке при мастерской, и она, и не думая сопротивляться, с радостью начала работать. Изредка, когда нам случалось встретиться после воскресной мессы или прогуляться от сквера до шоссе, она не расспрашивала меня о школе, зато взахлеб и с восхищением рассказывала о работе брата и отца.
Она узнала, что мальчишкой ее отец, пожелавший независимости, сбежал из мастерской деда, тоже сапожника, и устроился на обувную фабрику в Казории, где делали всякую обувь, в том числе для военных. Она обнаружила, что Фернандо не только может сшить любые ботинки от начала до конца, но и прекрасно разбирается в машинах: резательных, прошивочных, шлифовальных. Она рассказывала мне о видах кожи и голенищах, кожевниках и кожевницах, каблуках и набойках, подготовке нити и стельках, о том, как клеят, красят и полируют подошву.
Она выговаривала эти профессиональные слова так, будто произносила магические заклинания, принесенные ее отцом из заколдованного мира – фабрики Казории, – откуда он, как пресытившийся впечатлениями исследователь, вернулся в тихую семейную мастерскую, к своему верстаку, молоткам, железным болванкам и запахам клея, смешанным с запахами поношенной обуви. Она приобщала меня к этому словарю с таким энтузиазмом, что постепенно я стала смотреть на ее отца и Рино, владевших искусством защищать ноги людей прочными удобными ботинками, как на самых важных в нашем квартале персон.
Возвращаясь домой, я не могла избавиться от ощущения, что лишена привилегии проводить целые дни в обувной мастерской, а все из-за того, что мой отец – всего-навсего швейцар.
Меня все чаще одолевала мысль, что в школе я только зря теряю время. На протяжении нескольких месяцев мне казалось, что учеба отнимает у меня все силы.
После уроков, неприкаянная и несчастная, я специально проходила мимо мастерской Фернандо, чтобы увидеть Лилу на рабочем месте, за письменным столом в глубине мастерской – худощавую, без намека на грудь, с тонкой шеей и осунувшимся лицом. Я не знаю, что именно она там делала, но она была там, при деле, по ту сторону стеклянной двери, а по бокам от нее виднелись склоненные головы отца и брата. Никаких книг, никаких уроков, никаких домашних заданий.
