Их лепестки гладкие и холодные. Они касаются кончика моего носа, и мне становится щекотно. Я улыбаюсь, потому что не знаю, что это последний подарок Вика. Больше не будет. Ни подарков, ни совместных дней, ни разговоров, ни его самого. Не будет ничего, всё в прошлом, а теперь передо мной лишь пустота. Пропасть.
И розы.
Я лечу в эту пропасть и снова слышу глухие, отрывистые звуки выстрелов, они как кашель немой собаки – практически беззвучные, но такие болезненные. Я падаю, пытаясь хвататься за воздух, но пальцы натыкаются лишь на бархатные лепестки роз.
Задыхаясь, я ощущаю, как маленький толчок в грудь превращается в огромный ржавый лом, который ковыряет и раздирает мою грудную клетку изнутри.
Кажется, это боль. Она захватывает меня полностью, она терзает, уничтожает, вгрызается в меня и точит, точит, точит. «Кто-нибудь, достаньте, пожалуйста, из меня эти кусочки металла, они очень тяжелые, и я не могу пошевелиться из-за них!»"
"Вышитое одеяльце мелькает белой пеленой перед моими глазами – раз, и его нет.
Крик моего сына удаляется, а застывшая голограмма с руками, которые отбирают моё дитя, упрямо стоит в воздухе. «Не трогай! Оставь его! Он мой!» - все эти слова так и не слетают с моих губ. Они остаются безмолвным криком, тихим шёпотом, запёкшейся кровью, горящей на лице.
Я падаю вниз.
Горечь, тяжесть, боль, удары, земля, песок, камни, ветви. Темнота. Мутные обрывки посмертных видений – кроме них у меня ничего нет, поэтому я продолжаю прокручивать их снова и снова, чтобы не видеть яркий свет в конце коридора, который манит и зовёт меня: «Полина, иди сюда, здесь хорошо.
Твоё время пришло».
Я узнаю этот голос, и мне становится ещё больнее.
- Нет, - с трудом выдавливаю я, - нет, мама, прости. Я не пойду, я не могу. У меня сын!
Она тянет ко мне руки, а я отворачиваюсь. «Боль, удары, земля, песок, камни, ветви», - прокручиваю снова и снова, чтобы оставаться там, где умерла. И вижу крохотные пальчики Ярослава, которые держат меня во сне.
Он совсем беспомощный пока.
Он без меня не сможет.
- Кто будет кормить его? Кто будет качать его, мама? Кто будет рядом, когда ему будет больно и страшно? Кто успокоит? Кто научит ходить, отведёт в детский сад, потом в школу? Кто будет плакать от счастья на его свадьбе, мама? Нет, мне нельзя к тебе, я не пойду…
Я разворачиваюсь и бегу туда, где тьма, подальше от этого уютного, ласкового света. Чернота становится непроглядной, вязкой и густой, каждое движение даётся мне с трудом.
