На мгновение мне пришла в голову шальная мысль вырваться, но мой учитель вдруг резко бросил:
— И думать не смей, дрянной мальчишка!"
"Леди Штоллер с нагловатой улыбкой прошла мимо нас, покачивая бёдрами и поигрывая пистолетом. За мгновение до того, как она, наклонив голову, шагнула в пролом, серый хищник вдруг бросился на неё сзади, производя удушающий приём…
Грохнул выстрел, и моё ухо обожгло горячим воздухом. Мистер Лис, резко ожив, бросился на помощь волку, выкручивая запястья преступницы. Тяжёлый пистолет, упав, стукнулся об пол.
— Мистер Штоллер не пострадал?
— Что с ним сделается? — сипло откликнулся волк. — В уборной лежит, связанный и опоенный опиумом.
— МИД Российской империи?
— Охранка, спецчасть по борьбе с экономическими преступлениями.
— Значит, французский ты всё-таки учил в Нижнем Новгороде?
— Нет, в Тамбове, если тебе так уж интересно.
Я только успевал вертеть головой слева направо, пока «два близких к природе», не прерывая непринуждённой беседы, упаковывали преступницу.
— Между прочим, она должна предстать перед русским судом.
— За преступления, совершённые на территории Великобритании? Да ты шутишь.
— Но она планировала кражу русских алмазов и подвергла риску жизнь русского подданного.
— Уверен, что наши дипломаты как-то разрулят эту ситуацию.
— Знаем мы ваших дипломатов!
— О, это да-а!
В проломе показалась брезгливая физиономия сержанта Гавкинса.
Волк и Лис без лишних слов передали ему грязно ругающуюся задержанную. Мне так и не пришлось воспользоваться своим ботинком с электрическим зарядом.
Даже скучно, честного говоря.
Наш клиент, живой (хоть и не совсем здоровый), действительно оказался на полу в уборной, той самой, с табличкой «Ремонт», связанный, с кляпом во рту. Его немедленно доставили в ближайшую больницу. А мой учитель, выйдя на улицу, сунул два пальца в рот, свистнул на манер Робин Гуда, и через полминуты вылетевший из-за угла кеб Фрэнсиса повёз меня домой.
Мистер Лис, как он мне объяснил, должен будет на неопределённое время задержаться для дачи свидетельских показаний.
Поскольку дело было ночью, то ехали без песен. Наоборот, донской жеребец так отчаянно зевал, что я сам чуть не задремал под перестук колёс, если это, с позволения сказать, можно назвать колыбельной.
Вопреки всем традициям в дверь нашего дома пришлось стучаться дважды, прежде чем одетый в ночную рубашку ниже колен, в спальном колпаке с помпоном, заспанный дворецкий наконец-то не сжалился надо мной.
