Когда саднящая тупая боль сковывает стесанные костяшки, а из фокуса пропадают странные красные пятна. По крайней мере, потребность засветить другу в глаз медленно исчезает.
– Угу.
Я глухо бурчу, допивая чужой сок, и пеняю лишь на себя. Кто мешал узнать у Аленки, куда она собирается? Чем интересуется, чем увлекается, чем дышит, в конце концов? Задал бы пару вопросов, не сидел бы сейчас, как баран, и не пялился на новые ворота.
Пока я увлеченно занимаюсь самокопанием, мелодия из какого-то Бродвейского мюзикла набирает темп, а шоу – обороты.
И я с размаху врезаюсь в эту новую реальность, залипая на отточенных движениях тонких, но сильных рук. Ищу, чем залить разгорающийся внутри пожар, заново изучая тонкую талию и крутой изгиб округлых бедер. И тону в завораживающем блеске нереальных голубых глаз.
– Вот и на нашего Казанову управа нашлась. Слюни-то подбери, Фил, – пытается убиться оригинальным способом Захар, ну, а я медленно вдыхаю, шумно выдыхаю и озвучиваю товарищу заковыристый маршрут для его следующего путешествия.
И добавляю, что ему лучше свалить в эротическое турне до тех пор, пока гостеприимное отделение челюстно-лицевой хирургии не открыло для него свои двери.
– Да успокойся ты, чего завелся, – снова одергивает меня единственный адекватный среди нас Феликс и в довершение делится своим экспертным мнением, которое в данный конкретный момент мне нужно как корове – седло. – Любой бы на твоем месте поплыл. Она классная.
Его попытка подбодрить мою вспыльчивую тушку оказывается провальной, и я решаю, что лучше избавить парней от своего общества, пока я не наломал дров и не накуролесил, как у Волка на мальчишнике.
Тем более, что мелодия завершается финальными аккордами, танцовщицы убегают за кулисы, и больше ничего не напоминает о творившейся на сцене пару минут назад феерии.
Я огибаю наш столик и, пристроившись за официанткой, балансирующей с полным подносом, ныряю в неприметный выход для персонала. Миную коридор и на полном серьезе рассматриваю вариант сначала отмыть Алену, потом переодеть и запереть в четырех стенах, чтобы варила борщи, жарила сырники и налаживала отношения с мамой.
Правда, боюсь, что моя неугомонная и неуловимая, как маленький смерч, соседка вряд ли придет в восторг от такого расклада.
– Ваня? А ты что здесь делаешь? – Аленкины голубые глаза, подведенные дымчато-серой подводкой, становятся еще больше в то время, как я без стука вваливаюсь в тесную гримерку.
