– Я буду жаловаться! – испуганный звенящий фальцет прокатывается по небольшой комнате, и я, наверное, пожалел бы мальчика Мишу, если бы картина его пальцев, сжимающихся вокруг Аленкиной шеи, так четко не стояла перед глазами.
– На что? – невозмутимый Терентьев Николай Павлович иронично выгибает бровь и, смахнув одинокую пылинку с погон, щелкает кнопку чайника. – На то, что чай вам сразу не предложили, а, Мельников Михаил Максимович?
От такой явной издевки отличник надолго впадает в ступор, растерянно изучая пейзаж за окном, хоть там практически ничего не видно из-за опустившихся на город сумерек.
– Или на то, что по просьбе вашего отца не дали ход заявлению гражданки Аксеновой в прошлом году?
Отличник судорожно дергается всем телом, кошак тыкается мокрым носом мне в ладонь, настойчиво требуя ласки, а сгустившуюся тишину можно резать ножом. Ровно до тех пор, пока усатый капитан не отмирает и не заваривает две кружки паршивого растворимого кофе, подталкивая одну из них ко мне и непрозрачно намекая на то, что Мельников здесь вряд ли желанный гость.
– Есть одна хорошая статья в уголовном кодексе, по которой можно сесть от двух до шести лет. Доведение до самоубийства называется, – начинает свою лекцию менторским тоном Николай Павлович, изредка прихлебывая горячий Нескафе. – Хоть дело и замяли, а девочка до сих пор лечится. К психиатру ходит. Да, Михаил Максимович?
И я устраиваюсь удобнее на опасно накренившемся стуле и готовлюсь слушать интересный (а по-другому Терентьев не умеет) рассказ, когда дверь распахивается и в проеме появляется растрепанный и злющий, как выбравшийся из пентаграммы демон, Волков.
– Коль, я этого заберу. Под свою ответственность, – от грохочущих интонаций в Сашкином голосе становится самую каплю неуютно, и я уже даже не против перекантоваться денек-другой у доброго капитана.
– Валяй, – равнодушно машет рукой Палыч, мгновенно теряя ко мне всякий интерес, и тормозит завозившегося отличника, пытающегося под шумок прошмыгнуть к выходу. – А тебя, Мельников, я подержу до выяснения.
"
"И я уже не слышу, что пытается доказать посерьезневшему капитану, стряхнувшему с себя маску балагура, Михаил, потому что Саня буквально выволакивает меня за дверь и тащит по коридору за шкирку. Прямо как мама когда-то в шестом классе, когда я разбил окно в директорском кабинете.
– Волк, хорош, перед пацанами стремно! – я не без труда выворачиваюсь из стального захвата, стоит нам выйти на свежий воздух, и тут же получаю увесистый подзатыльник.
