Но Андрей даже не шевельнулся, так же без единого ответного слова слушая ее речь, и тогда она сама, забывая обо всем, кроме того, что он так рядом, что он так нужен ей ныне, шагнула и уткнулась лбом в его руку, чуть ниже бахромы эполет.
— Почему вы молчите, Андрей Павлович? — прошептала она с надрывом. — Не молчите, умоляю вас. Я не знаю, почему рассказала вам о том. Никому прежде я не говорила об этом. Пусть лучше думают, что я такая… такая злая, гадкая… И я такая отчасти. Вы сами говорили, что у меня много ликов, voil`a comme je suis
[255], не спорю, — а потом замолчала, осознав, что сейчас убедит его не в том, чтобы простить ее, а совсем в ином, замолчала, собираясь с мыслями.
— Вы доводите меня до бешенства, Анна, — вдруг заговорил Андрей, но она не подняла головы, боясь взглянуть на него отчего-то. — Такой ярости я до того еще не испытывал в присутствии женщины. Мне порой хочется придушить вас или встряхнуть с силой, чтобы в этой очаровательной головке появилось некое осознание своих деяний и слов.
Вы пробуждаете во мне самые животные чувства, какие только есть в человеке — гнев, ненависть, жестокость, страсть. Вы правы — вы злы, злы до невозможности, и в то же время в вашем сердце живет доброта. Вы искушены в провинциальных интригах, творите свои собственные, но в тоже время вы так наивны. Вы — сущее дитя, Анна, в жизни. Вы сладкий дурман, приносящий горькое похмелье после момента очарования. Вы ангел, Анна, но злой ангел. Само зло в невинном облике прелести. Вами лучше любоваться издали, не попадая под ваши колкие ядовитые шипы.
Но сладость, которую вы дарите, заставляет забыть об уколах. Вы сами создали себя такой, но… мой Бог, неужто вы, верно, такая?
Анна даже застыла от ужаса, слушая, как он говорит о ней — резко, отрывисто, зло. А потом он вдруг чуть отстранился от нее, но не совсем: просто поднял ту руку, к которой она прижималась лбом, обнял ее за плечи, привлекая к своей груди. И она заплакала тихо от этого нежного жеста, вцепилась в сукно его мундира, словно боясь, что он сейчас оттолкнет ее.
— Qu'est-ce que j'ai fait au bon Dieu?
[256]Ведь я уже отравлен ядом. Твой яд уже в моей крови, в моем сердце, пусть и помимо моей воли. И этого, видно, не переменить ныне…
Анна подняла голову, удивленно взглянула на его лицо, и он нежно улыбнулся ей, коснулся губами ее лба.
— Ты вспыхиваешь, будто порох от огня. Но так же быстро сгораешь. Только думай отныне о том, что порох опасен, что он может разрушить даже камень, моя милая.
