Это было к лучшему. Теперь я мог показать ей самые темные уголки СМ."
"Ксюша дрожала, лежа на столе. Жар свечей растаял, оставляя на ней лишь колкие застывшие ручейки воска. Она чувствовала себя беспомощной, это было видно по глазам. И я не хотел, чтобы это менялось.
Стряхнул застывшие капли. Обвел пальцами след своих зубов и улыбнулся, когда она дернулась от боли. Безоговорочная мечта: найти такую девочку, что позволит оставить на ней шрам в виде моего укуса. Увы, на такое согласны только верные жены в крепких садо-мазо парах.
Мне не светит.
Я прохожу мимо стола, чтобы накинуть рубашку. Сейчас будет кровь. Я люблю кровь на белой ткани. Ксюша тянется ко мне безмолвно, но так отчаянно, что я останавливаюсь.
– Что? – Спрашиваю.
– Мне холодно… – тихо говорит она. – И больно… Неудобно.
– Так и надо, – отрезаю я, но сделав шаг от нее, вдруг возвращаюсь и встаю у изголовья, нависая над ней. Она тянет ко мне руки, и я позволяю коснуться себя. Дрожащие пальцы ведут дорожки по шее, по углу челюсти, по щеке.
Не лаской, а узнаванием, будто Ксюша слепая. Она всхлипывает и я склоняюсь к ней.
Отклик такой яркий, она так радостно вспыхивает и тянется губами за поцелуем, что внутри что-то переворачивается. Словно можно владеть женщиной, причинять ей боль в свое удовольствие, а потом получать такую безусловную любовь.
Но нельзя. Это просто гормоны, природные обезболивающие, которые сейчас вырабатывает ее тело, чтобы можно было спокойно заняться лечением повреждений. Ксюша сейчас плавает в сладком мороке, но она была бы в нем, кто бы с ней это ни сделал.
Я или другой мужчина. Это бесит, но это жизнь.
Ловлю ее губы, тоже дрожащие и горячие, будто у нее лихорадка. Просовываю язык ей в рот и жадно целую, будто трахаю. Вот так, сверху, наоборот, охрененные ощущения. И тонкие руки обвивают мою шею, а Ксюша начинает плакать.
– Подожди меня, моя хорошая… – говорю ей, очерчивая пальцами сосок, торчащий твердой темной башенкой на упругой груди. – Я переоденусь и продолжим. У меня для тебя много вкусного.
Накидываю рубашку, натягиваю кожаные перчатки на руки и достаю из шкатулки свой любимый нож. Заточенный под правую руку, максимально остро и тонко. Это ритуал. Брать его только защищенными руками, чтобы единственная кожа, которой он касается была кожа моей жертвы. И шептать:
– Твое тело хорошие ножны для него… – подходя к ней.
Глаза Ксюши распахиваются, мути в них больше нет. Там дикий страх. Куда более дикий, чем в наших первобытных игрищах. Мне это нравится.
