Шут не умел ею пользоваться и не смог бы пробраться в мое сознание, но от этого мне не становилось менее страшно. Нож, приставленный к горлу, угрожает жизни, даже если у человека самые лучшие побуждения.
Я попытался заставить себя не думать о другой стороне медали. Шут не имел ни малейшего представления о том, что стал для меня открытой книгой. Некоторое время я сражался с искушением установить с ним более тесную связь. Нужно только попросить его еще раз положить мне руку на запястье. Я знал, что его прикосновение поможет мне проникнуть в его сознание, узнать все тайны, забрать силу.
Я мог превратить его тело в свое собственное, использовать жизнь Шута, каждый его день для достижения своих целей.
Мне стало стыдно за такие мысли. Я видел, что стало с теми, кто поддался этому всепоглощающему голоду. Разве мог я его простить за то, что он заставил меня его почувствовать?
У меня раскалывалась голова от боли, которая всегда приходит после использования Силы, а тело ныло так, словно я только что принял участие в изнурительном сражении.
Мир казался чужим и неприветливым местом, а дружеское прикосновение Шута причинило страдание. Я с трудом поднялся на ноги и спотыкаясь подошел к воде. Попытавшись опуститься на берегу на колени, я сразу понял, что лучше всего лечь на живот. Утолив жажду, я долго мыл лицо, лил воду на голову, а потом принялся тереть глаза, пока из них не потекли слезы, и вскоре уже вполне прилично видел окружающий мир."
"Я посмотрел на лежащего без сил волка, а потом перевел взгляд на Шута.
Он сгорбился, плечи поникли, губы были плотно сжаты. Я его обидел, и почувствовал угрызения совести. Он хотел мне помочь, но какая-то часть меня упрямо возмущалась тем, что он сделал. Тогда я попытался найти оправдание своей не слишком разумной реакции – и не смог. Однако порой, прекрасно понимая, что ты не имеешь права злиться, ты все равно злишься, не в силах с собой справиться.
– Мне уже лучше, – сказал я и тряхнул мокрой головой, словно пытаясь убедить нас обоих, что меня беспокоила только жажда.
Шут ничего не ответил.
Я набрал в ладони воды и, подойдя к волку, присел на корточки и вылил ее на его высунутый язык. Через пару минут он с трудом пошевелился и убрал язык.
– Я знаю, ты сделал это, чтобы спасти мне жизнь, – предпринял я новую попытку утешить Шута. – Спасибо тебе.
Он спас нас обоих. Иначе нам грозило существование, которое уничтожило бы нас.
Волк продолжал лежать с закрытыми глазами, но его мысли переполняла сила страсти.