– Мы заплатили ему тысячу аванса, банкет обойдется еще в три… И ради чего? Из-за черной икры наши акции расти не будут…
– Яков, прошу тебя, все будет хорошо…
Обромпальский сохранял оптимизм, но уже понял: их провели, как глупцов. Обманули на пустом месте. Господин Хованский попросту не явился. Теперь ясно: не было у него волшебного аппарата, который может заставить скупать акции… Грубое и беспощадное надувательство.
– Нет, мой друг, уже не будет хорошо, – ответил Яков, оглядываясь на жрущих за его счет дельцов.
– Мы потеряли четыре тысячи…
Компаньон еще мог бы добавить «из-за тебя» или напомнить, что он решительно возражал и не соглашался. Ничего подобного Гренцталь себе не позволил. От ругани толку нет. Надо думать, что делать. О чем и сказал Обромпальскому с прежней улыбкой.
– Даром ему не пройдет, уж будь спокоен, – ответил компаньон, еле удерживая на лице маску веселья. – Завтра лично пойду в сыскную. Пусть отловят мерзавца и три шкуры с него спустят.
Несмотря на грохот оркестра, разговор их был отчетливо слышен тому, кто прятался за тонкой перегородкой, отделявшей зал от коридорчика официантов.
Там на правах гостя, щедрого на чаевые, сидел Хованский.
До последнего мгновения Миша надеялся на чудо, как ребенок верит, что фея принесет подарок и положит под подушку. Чуда не случилось. Биржевые игроки пили и закусывали от души, не думая скупать акции общества «Обромпальский и Гренцталь». Хованский использовал последнее средство: посылал им мысленные приказы.
Но только зря пыжился. Сила его мысли никого не вдохновила.
Надо было выйти и просить прощения. Все равно большую часть денег он умудрился растратить. От выданного аванса осталось рублей сто или меньше… Непонятно, куда утекли…
Как ни хотел, Хованский не смог заставить себя поступить героически. Когда же услышал про полицию, испугался так, что вовсе сбежал. Даже рубля официантам не оставил. Чем навсегда вычеркнул свое имя из списка почетных гостей «Донона».
61
С фотографии смотрел Иртемьев.
В этом не было никаких сомнений. Взгляд его был несколько тревожным, как будто что-то беспокоило Иону Денисовича или терзало его душу. Портрет был снят довольно крупно, на уровне груди. Поза немного странная, будто его спросили, а он не расслышал и наклонился вперед. Прибыткову позволили взглянуть в качестве опознания. Он молча кивнул и отошел, чтобы не мешать. Как воспитанный человек."
"А пристав заставил фотографа повторить рассказ.
