Хотя она постарела и поседела, но выглядела со спокойной уверенностью благополучного человека. — Как я рада тебя видеть! Пойдём, посидим в тенёчке.
Я любила бывать в Екатерининском садике: бездумно сидеть и смотреть на шахматистов с карманными шахматными досками, любоваться стройным зданием Александринского театра с летящей навстречу судьбе квадригой могучих коней Аполлона на портике над белоснежной колоннадой. Сразу за театром — моя любимая улица Зодчего Росси, завораживающая идеальными пропорциями вечной классики форм и цвета.
Серафима Яковлевна протянула внучке мелочь:
— Саша, поди купи два мороженых, пока мы с тётей Тоней поговорим.
Около лотка с мороженым стояла небольшая очередь. Розовое платьице Саши мелькнуло в водовороте людей, она встала в конец очереди и тут же заговорила с девочкой впереди себя.
— Такая болтушка! — Серафима Яковлевна сияла от гордости.
Я посмотрела на неё вопросительно:
— Это дочка Лены?
— Лены. — Она помолчала. — Я не верила, что чудеса случаются, но они есть.
Я ведь наш с тобой разговор на остановке помню от первого до последнего слова. Я тогда уже неживая была — для любой матери пьянство ребёнка, да ещё дочери — конец света. И в Бога я тогда не верила. Ходила, молилась, а не верила.
— И что потом?
Серафима Яковлевна откинулась на спинку скамейки и глубоко вздохнула.
— Ишь, сирень-то как цветёт! — Она взглянула на меня. — А потом к нам в окно залетел дрозд. Это уже в начале лета было. Заму и весну Ленка пила без просыпу, и вот в июне, как сейчас помню, было двадцать второе — день начала войны, утром в стекло кто-то тук-тук-тук.
Гляжу — птица. Я испугалась, говорят, примета плохая. Взяла полотенце, отогнать, а Ленка голову с подушки поднимет и говорит: — Не трогай, это ко мне его душа прилетела.
— Чья, — говорю, — душа? Что ты мелешь?
А у неё глаза после гулянки были мутные и вдруг стали ясные, как льдинки.
— Ничего ты, мама, не понимаешь! Это он на меня посмотреть хочет.
А меня такое зло взяло — снова её пьяный бред слушать, прямо прорвало:
— Не знаю, про кого ты говоришь, но пусть полюбуется, как ты колодой с разбитой мордой под столом валяешься.
Пусть порадуется! Наверное, и сам такой.
Она аж подпрыгнула:
— Что ты, мама, да он в рот не берёт! Даже свои фронтовые сто грамм друзьям отдаёт. — Она замолчала и совсем тихо исправилась: — Отдавал. — А потом размахнулась и стукнула кулаком по столу, так что посуда подпрыгнула: — Капли больше не выпью. Ради его памяти.
