В доме появились белый хлеб, сахар, масло, крупа, а Дуня возненавидела запах мужского одеколона и табака, которым пропахла мамина одежда. Соседи стали их чураться, искоса бросая презрительные взгляды. Одноклассница Марина, проходя мимо, коротко бросила: «Предательница!» Оставивший знамя Лёва больше не заглядывал. Выходя на улицу, Дуня чувствовала, как внутри неё от стыда дрожит каждая жилочка, и думала, что лучше жить со страхом, чем со стыдом, потому что стыд — это тот же страх, только очень мерзкий и липкий. Она совсем перестала разговаривать с мамой, а когда та гладила её по голове, сжималась в комок, словно мамина ладонь вместо ласки доставляла ей боль.
Вскоре в гости к маме стал захаживать лысый оберштурмбанфюрер Ганс Хайне- манн с толстыми сосисочными пальцами, покрытыми рыжим пушком. Он приносил с собой тушёнку, вино, конфеты, какой-то спрессованный немецкий хлеб в жестяной банке. Оберштурмбанфюрер кое-как говорил по-русски, мама с трудом по-немецки, поэтому они больше общались жестами и заливались смехом, когда удавалось понять друг друга.
Хайнеманн раздобыл для Дуни освобождение от работы, и всё, что ей оставалось, это сидеть дома, читать книги и плакать.
* * *В середине зимы, когда оберштурмбанфюрер стал оставаться у них на ночь, Дуня надумала сбежать в лес искать партизан. У здания администрации ветер раскачивал двух повешенных с табличками «Партизан» на шее. Но возможная гибель не пугала: лучше умереть за Родину, чем терпеть лютый позор и стыдиться смотреть людям в глаза.
По разработанному плану Дуня собиралась уйти днём, после того, как мама уйдёт на свою мерзкую работу предательницы.
С наступлением комендантского часа придётся спрятаться где-нибудь в развалинах, а утром продвигаться к окраине, за которой темнела полоса леса. В хозяйственной сумке лежали документы, смена белья, зубная щётка, рулон бинта, спички, буханка хлеба и круг копчёной колбасы, принесённой Гансом накануне вечером. Хоть и противно есть фашистские продукты, но это поможет продержаться во время скитаний по лесу.
"
"Ни до окраины города, ни до реки Дуня дойти не успела — попала в облаву. Всех, кто попадался под руку, за исключением стариков, гуртом сгоняли в стадо и через мост гнали к вокзалу, где стояли грузовые вагоны с распахнутыми настежь дверями. Крики и плач сливались с остервенелым лаем собак и отрывистыми командами охранников. Один из солдат с размаху пнул Дуню сапогом в спину. Если бы какая-то женщина не поддержала её за плечи, то толпа затоптала бы насмерть.
