И всё же даже в эту тёмную годину Мэри смогла устроить собственное возвращение в Междумир.
«Унеси меня домой, любовь моя».
Таковы были последние обращённые к нему слова Мэри, сказанные как раз перед тем, как он лишил её жизни. Она заглянула ему в глаза, укрепила его дрожащую руку, и он вогнал нож в самое сердце девушки. И как бы ни было ужасно то, что он совершил, этот беспримерный акт соединил их навеки.
Она назвала его своей любовью, и в этот момент Милос понял, что он наконец вытеснил из её сердца Ника — этого отвратительного, сожранного шоколадом духа.
В живом мире, в тёмном переулке осталось лежать сердце Мэри — смертельно раненное, истекающее кровью сердце, из которого капля по капле уходила жизнь; и в то время как тело девушки умирало, перед её душой открылся портал. Но Милос был начеку: он схватил готовую отлететь душу и держал её в крепких объятьях, сопротивляясь призыву света и не давая ей уйти навстречу таинственной послежизни.
Возможно, свет жаждал обрести Мэри. Возможно, Господь уже уготовал ей место в вечности.
.. но Милосу она была нужнее. Собрав всю свою волю, он не давал ей вырваться, и тогда свет померк, туннель захлопнулся, а дух Мэри поник в руках юноши.
— Я люблю тебя, Мэри, — шептал он ей, но она не отвечала, а в момент, когда исчез свет, руки её безжизненно повисли, и она впала в глубочайший сон. Девять месяцев спячки без сновидений — такое время требуется для живого человека, чтобы народиться на свет, и такое же нужно для мёртвого, чтобы возродиться в Междумире.
И даже великая Мэри Хайтауэр не могла не подчиниться этому всеохватному закону природы.
Но даже при этом Мэри удалось то, чего не удавалось никогда и никому.
Никогда прежде ни один человек не жил и не умирал дважды. Это всё меняло.
«Унеси меня домой, любовь моя».
Милос так и сделал. В тот вечер, когда Мэри снова умерла, он нёс её на руках до самого поезда. Он пронёс её сквозь толпу детей, так чтобы все могли увидеть свою королеву. Обстоятельства её ухода остались для детей Мэри тайной — Милос так и не рассказал, как это случилось, — но теперь она вернулась.
И не просто вернулась — она возвратилась в иной ипостаси. Дети впали в благоговейный трепет, и всё, на что они решались — это лишь что-то прошептать да притронуться к гладкой ткани её зелёного атласного платья. Когда Мэри снова оказалась в мире живых, её плотное викторианское платье быстро испортилось, не выдержав целой недели жизни на улице.
