Они с Алли ещё толком не поздоровались, а он должен покинуть её? Да ни за что! И только после ухода Ника Майки сообразил, что совершил ошибку. Только Ник знал, где прячется Милос. Они не могли пойти туда, пока Ник не возвратится.
Странная сцена, развернувшаяся сейчас перед ними, представляла собой смесь триумфа и печали. Множество спасённых и один, которого спасти не удалось. Как бы Майки и Алли ни хотелось убраться отсюда, сделать этого они не могли — Ник будет искать их именно здесь, когда вернётся с Кларенсом или без него.
Поэтому они забрались на верхушку только что перешедших «джунглей» — оттуда, с самой высокой платформы, было видно всё, что происходит в обоих мирах. Поскольку вся детская площадка стала теперь мёртвым пятном, они могли теперь отдохнуть от своих приключений и не бояться утонуть в земле.
В живом мире царила суета. Но, как когда-то сказала Мэри, послесветы могут отстраниться от живого мира, забыть о нём — если по-настоящему этого хотят; и в этот момент Алли и Майки не видели и не слышали ничего, кроме друг друга.
Они сидели, крепко обнявшись, и шептали друг другу слова любви.
— Всё теперь пойдёт хорошо, ведь ты со мной...
— Вместе мы всё преодолеем...
И когда Алли положила голову на грудь Майки, он усиленно сосредоточился на памяти своего сердца и заставил его биться громче, чтобы она могла его слышать. Оба их послесвечения, слившись, сияли лавандовым светом, подтверждая, что они и в самом деле глубоко связаны между собой, что они — одно.
Они почувствовали себя почти живыми...
Алли знала: время в Междумире — понятие растяжимое. Оно бежит либо ползёт — всё зависит от того, как ты его ощущаешь. Но в этот момент девушка желала, чтобы оно застыло и оставило бы их в вечном объятии. Наверно, это был единственный случай, когда Алли вплотную подошла к образу мыслей Мэри; потому что быть здесь с Майки, шептать ему нежные слова и слушать биение его сердца — так она представляла себе идеальную вечность.
* * *Ник страшно боялся снова потерять память, потому что тогда он потерял бы Майки и Алли и никогда не нашёл бы их опять.
Однако он чувствовал, что в этот раз всё немного по-другому. Не было никого, кто, как Милос, стал бы внушать ему ложные представления и разрушать то немногое, что он считал истинным.
Он последовал за Кларенсом в полутёмный бар, в котором воняло старыми окурками и плесенью. Это было что-то вроде салуна, в пятницу открывавшегося раньше полудня.
