По крайней мере, Катю теперь она не задевала, а целыми днями шила на машинке и куда-то относила наполненные вещами мешки.
Артобстрел района закончился, и почти сразу завыла сирена воздушной тревоги.
«Господи, пожалуйста, пусть бомбы упадут мимо! — взмолилась про себя Катя, глядя, как самолёты со свастикой утюжат ленинградское небо. На страх сил не оставалось, но любая бомбёжка — это кровь, жертвы и разрушения. Перевязки на морозе, тяжёлые носилки в руках, неподъёмная кирка для разбора завалов весом в сто тонн.
— Пусть гадам отольются наши слёзы, Господи!» — И уже не сдерживаясь, закричала в пелену неба: — Помоги!!!
Под напором наших истребителей один немецкий самолёт дал крен и загорелся. Тупо кувырнувшись носом вниз, он выпустил густой шлейф чёрного дыма. Кажется, бомбёжка отменялась.
В казарму Катя с Машей прибрели с мечтой о горячем чае. Едва шевелясь от слабости, подруга остановилась на крыльце и вдруг сказала:
— Катя, тебе машет какой-то солдат. Симпатичный!
От этих слов у Кати словно крылья выросли.
Сергей стоял около своей полуторки, от холода переступая с ноги на ногу. Совсем худой, остроносый, ссутулившийся.
— Серёжа!
Увидев Катю, он подался ей навстречу и, схватив за обе руки, горячо прошептал:
— Катя, я на минутку. Заехал только сказать тебе, что не надо отчаиваться. Пока это военная тайна, но скоро в Ленинград пойдёт хлеб.
Катю протрясло нервной дрожью:
— Как? Откуда ты знаешь?
— Знаю. Я сам сегодня муку привёз. Правда, пока несколько мешков, но продовольствия будет больше, намного больше.
Держись, Катюшка!
Он с размаху чмокнул её в нос и вскочил на подножку машины. Такой родной, такой близкий!
Хлеб! Надо скорей рассказать девчатам — они не выдадут. Прикрыв нос ладошкой, словно случайный поцелуй могло сдуть ветром, Катя поспешала в казарму. Хлеб! Слава тебе, Господи!
* * *В библиотеке, где работала Вера, стена в читальном зале покрылась инеем. Между стеллажами лежал лёд, звонко хрустящий под подошвой валенок с галошами.
Одевайся — не одевайся, всё равно озноб проберётся под одежду и выкрутит тело глухой болью. Окна заколочены, света нет. Голод, холод и темнота выматывали и отупляли. Растрескавшиеся от мороза пальцы с трудом держали перо, а чернильницу приходилось отогревать на буржуйке.
Сначала топили списанными книгами, но бумага прогорала моментально.
— Будем сжигать стулья из читального зала, — распорядилась заведующая библиотекой Галина Леонидовна.
