Из будней суровой жизни Михаил Михайлович усвоил твёрдое правило: если сам о себе не позаботишься — никто не позаботится. А в СССР ещё и в тюрьму посадят, если начнёшь рыпаться и требовать.
Перво-наперво надо отправить домработницу в магазин и наказать купить побольше продовольствия. Пусть затоваривается под завязку, сколько сможет поднять.
Потом надо поговорить с дочкой Лерой, чтоб сидела дома и не высовывалась, покуда не станет ясна обстановка.
Представив, что предстоит сделать ему самому, Михаил Михайлович положил руку на сердце и прислонился спиной к стене, пережидая приступ аритмии.
Белоголовая девочка с пионерским галстуком остановилась рядом:
— Дедушка, вам плохо?
Мимо них тёк поток людей. Сурово сжав губы, они хранили на лицах одинаковое выражение озабоченности и непримиримости. Наверное, мысленно они уже надели шинели и взяли в руки винтовки.
Вяло подумалось, что, наверное, только русские встречают войну с таким ледяным спокойствием.
Он перевёл взгляд на девчушку, назвавшую его дедушкой.
— Беги, милая. Всё хорошо, я уже дома.
В большой доходный дом на проспекте Огородникова семья Гришиных вселилась в двадцать седьмом, когда Лере исполнилось четыре года. Квартиры там были в основном коммунальные, но на момент заселения Гришин работал главным бухгалтером Рыбтреста и поэтому сумел урвать отдельные хоромы, хотя и на пятом этаже.
Поднимаясь, Михаил Михайлович обычно пару минут отдыхал между этажами, но сегодня он упорно карабкался вверх, одержимый единственным желанием — успеть.
Уже открывая дверь, он столкнулся с домработницей Нюсей, которая обеими руками обнимала огромную кошёлку. Она выглядела старше своих сорока лет и была некрасива щекастым лицом с толстым носом и вялыми губами цвета картофельной шелухи.
— Михал Михалыч, слыхали? Война. Я побежала в гастроном, а потом в керосиновую лавку, да ещё надо бы купить соли и ниток. Отоварюсь на свои, потом рассчитаемся.
Нюся всегда стрекотала очень быстро и неразборчиво, но сегодня её речь взяла рекорд скорости, поэтому Гришин с трудом уловил, о чём она толкует, а поняв, удовлетворённо вздохнул.
Повезло им с Нюсей — цепкая она баба и ушлая. Он только подумать успел, а она уже побежала выполнять.
За плечом Нюси Михаил Михайлович увидел широко распахнутые глаза дочери:
— Папа, война! Я иду в институт.
— В какой институт! Ведь воскресенье! — едва не завыл Михаил Михайлович. — Сиди дома! Я требую! Наконец, приказываю!
— Папа, я медик.
