Там колонну в прошлый раз разбомбили, продукты остались, вещи кое-какие. Мы с Прошей были и три женщины наши из лагеря. Ну и телега, конечно. Дорога так себе, второстепенная. Набрали мы кое-чего, и назад. А потом увидели в лесу немецкую машину. Фашисты, видать, от бомбежки спасались и в лес с шоссе свернули. Ну и гнали, пока в пень не врезались. Немец этот Отто за рулем был. Без сознания, крови много потерял. А женщина головой ударилась. И дети – двое мальцов меньше десяти лет. Ревели на весь лес. Бабы наши пожалели детей и женщину и на телегу их забрали.
Думали, что женщина наша. А она вроде как в бреду металась, стонала. Немец как мертвый валялся, а дети плакали, нас боялись. И… ну, по-немецки, значит, кричали. Мы с Прошкой в школе немецкий учили, кое-что поняли. Поняли, что немцы они. А бабы наши сопли распустили, в слезы сразу. Мол, немцы, не немцы, а ведь дети же. Помрут в лесу от голода и хищного зверья. Грех, мол, это – оставлять их.
– Ну, ну, – рассмеялся Коган. – Что ж ты так пренебрежительно о женщинах и женских слабостях.
Они всегда такими были, им природой назначено жизнь хранить, оберегать и взращивать. Ничего удивительного, что чужих детей пожалели. Дети, они и в Африке дети.
В отличие от Митяя, Прохор о немецкой женщине и детях говорил спокойно, рассудительно. Наверное, паренек раньше времени, еще в подростковом возрасте почувствовал, что такое ответственность перед будущим. И раненого немца пытались выходить русские женщины, того самого немца, из-за чьей армии, из-за чьих главарей они в лесах почти два года жили, своих детей хоронили, мужей потеряли.
Повзрослел мальчик, когда понял, что враг, он не по национальному признаку, а по убеждениям. Что не немец враг, а немецкий нацист, любой нацист, который готов для себя освобождать окружающий мир, истреблять всех, кто принадлежит к другой нации.
Мальчишки рассказывали, как немецкого солдата похоронили, как женщина пришла в себя и чуть ли не с ножом кидалась на русских женщин, а потом она увидела, как они кормят ее детей, и присмирела.
Все равно волком смотрела, но смотрела и как ее детей кормят, и как тут женщины живут, своих детей выхаживают, кормят, оберегают в этой глуши. Понимала, не дура же, почему тут в глуши женщины с детьми оказались. От войны, от немецкой армии прятались, от Гитлера и его шайки.
– А потом она на кладбище наше сходила, – продолжал рассказывать Прохор, – где мы и солдата того немецкого похоронили, посмотрела, прочитала.
