— Двадцать один, да. Ты их знал? Отвечай, ты их знал?
— Нет-нет, только не сердись так...
— А я — знала. Им было хорошо здесь. Они были счастливы. Но. — Она говорила тихо, холодно, совсем без интонаций, заставляя прислушиваться, и от этого каждая фраза била Лехе прямо в голову, вколачивая страшную правду. — Но раз в месяц. В полнолуние. Мы с одним из них. Поднимаемся на гору...
Леха мягким движением отодвинул ее и медленно пошел к выходу. Ему было плохо. И он знал, что дальше будет только хуже.
— Факельное шествие.
Песни и пляски. Внизу под горой в лунном свете посреди парка — красавица Йоба. — Женщина бормотала, шагая рядом, звякая четками. — Муделе читает молитву. Черные девчонки танцуют. А белый парень трахает меня. И он счастлив. А когда он кончает. Я встаю, беру ритуальную дубинку... И со всей дури. Херак его по черепу.
У Лехи еще хватило сил открыть железную дверь.
На улице было очень темно и очень холодно.
— Во имя Йобы, — донеслось сзади. — Чтобы Абуджа была мирной всегда. А девки хватают тело — и херак его с горы.
Под песни и пляски. Двадцать один. Ты сосчитал. Но ты не понял.
На свежем воздухе могло бы полегчать, но стало, как Леха и думал, только хуже. Окончательно тошно.
Рот наполнился пеной, Леха согнулся пополам, и его вырвало прямо под ноги Майку, выскочившему из темноты."
"— Двадцать один лежит под горой. А послезавтра будет — двадцать два. Такие дела.
Леху выворачивало наизнанку. Держась за дверь, он рывками извергал из себя поток желчи с водкой и джином. Запах сивухи перебил мыловаренную вонь.
В висках стучало назойливым рефреном: двадцать один лежит под горой, двадцать один лежит под горой, двадцать один лежит под горой...
Его похлопали по спине.
— Эй, красавец, а ты вообще что-нибудь ел сегодня?
Он не понял, кто спрашивает. Голос вроде женский, но вообще другой, живой, человеческий. Оглядываться бессмысленно, глаза заливали слезы, да и упасть можно, если отпустишь дверь.
— Воды ему, быстро.
Леха кое-как продышался, отплевался, почувствовал в свободной руке бутылку, жадно выпил, дернулся: глотать оказалось больно, обожженное горло так и саднило.
Плеснул воды в лицо, утерся и наконец оглянулся.
Все та же женщина, которую непонятно как называть. Стоит в тусклом луче, бьющем из двери; лица не видно, но, судя по позе — спокойная, уравновешенная, нормальная. Больше не дергается.
— Тебе обязательно надо поесть. Может быть выпить глоток виски. И сразу в постель. Майк, организуй и проследи. Отвечаешь. До свидания, А-лек-сей.
