Рядом были семь мраморных дельфинов из свиты Нептуна, который, по мнению римлян, из морских глубин за каким-то непотребным словом вмешивался в это развлечение. Морские животные изрыгали воду в небольшой бассейн. По краям платформы стояли полукруглые арки. Вокруг нее и носились колесницы.
Билеты продаются в кассах у входа в каждый сегмент цирка и действуют только в нем. Это бронзовые пластинки, на которых выбиты номера сегмента и сектора. Места занимаешь любые свободные. Я заплатил снулому кассиру шесть сестерциев, получил два бронзовых жетона, похожих по форме на цирк.
В начале своего сектора отдал их контролеру, такому же снулому, будто в свободное от работы время плавает вместе с кассиром в одном болоте. Нас сопровождал мальчик-раб с двумя кожаными подушками, который потом ждал в проходе, если разрешали, или возле цирка. Частенько он нес еще и свитки папируса со стихами моих нынешних современников Вергилия и Горация (третий — Овидий — еще не засветился), которые я заучивал на будущее, и черные дощечки, на которых производил кусочком мела подсчеты доходов от латифундии и семейного бюджета, чтобы не терять время зря.
Происходящее на арене меня не интересовало ровно настолько, насколько захватывало Флавию. Мы разные, поэтому вместе. Она, как мартышка, пыталась разорваться между умными и красивыми или логичными и эмоциональными, поглядывала на дощечки, но не понимала, что на них написано, потому что я использовал арабские цифры, точнее, немного видоизмененные финикийские. Впрочем, если бы писал латинские, все равно понимала бы с трудом.
С арифметикой у нее отношения даже сложнее, чем со мной.
В этот раз сначала все происходило, как и в предыдущие визиты на ипподром. Я заплатил снулому кассиру шесть сестерциев, взял два затертых бронзовых жетона, прошел с женой и слугой к своему сектору, нижнему на юго-западной стороне. Там отдал их контролеру, который пропустил нас к каменным лавкам, нижние две из которых уже были заполнены. Так бывает каждый раз, несмотря на то, что как-то по требованию жены мы пришли минут на пятнадцать раньше.
У меня есть подозрение, что некоторые зрители занимают места с вечера. Флавия, как обычно, надувает губы и смотрит на меня с укоризной. Я, как обычно, молча игнорирую, потому что знаю, что будет дальше.
Мою жену узнает кто-то из зрителей, и по рядам разлетается восхищенное:
— Одиссея! Одиссея!
Меня узнают редко, а восхищаются еще реже. Типа муж Одиссеи и, вроде бы, тоже был гладиатором.
