— Ну-ка, определи, водка это, или нет? Зашмонали в третьем отряде грелку, перелили, да вот не поймём что-то… Мутная какая-то…
— Да говорю тебе, это от талька! — успокаивает его Цыганов. — Грелка-то была — новьё. В неё, пустую, внутрь на заводе тальк засыпают, чтобы резина при хранении не слипалась.
Прокофьев щедро наливает жидкость в гранёный стакан, протягивает мне.
Я беру, осторожно нюхаю.
— Похоже на разбавленный спирт.
— Да ты глотни, — вкрадчиво предлагает Цыганов.
— Ага, разбежался, — скептически хмыкаю я.
— Сам глотай! — и ставлю на стол стакан.
Выход находит истомившийся от жажды Прокофьев.
— Шарик! — озарено кричит он в сторону комнаты контролёров. — Иди сюда!
Шарик — пожилой уже, проспиртованный от постоянного пьянства прапорщик, торопливо вбегает.
— Вызывали, товарищ майор?
— У меня сегодня день рожденья, — грустно сообщает ему Прокофьев. — Приходится на службе отмечать. Вот, тяпни за моё здоровье!
Шарик берёт стакан, одним махом опрокидывает в глотку, крякает удовлетворённо.
— Ну как? — с надеждой в голосе интересуется «именинник». — Хорошо пошла?
— Годится! — отвечает Шарик, занюхивая рукавом порыжевшей от времени шинелёшки.
— Давай ещё стопочку! — предлагает коварный майор и наливает треть стакана испытуемой жидкости.
Прапорщик выпивает уже не торопясь, с удовольствием. Слегка морщится, закуривает.
Минут пятнадцать все пристально наблюдают за Шариком. Тот розовеет лицом, пьяно покачивается.
— Ну ладно. Иди, служи, — спроваживает его майор Прокофьев.
После чего наливает себе, с наслаждением выпивает полный стакан.
А вот Цыганову не везёт. Едва он успевает поднести наполненный «с бугорком» стакан к губам, как в дежурку вваливается «хозяин» зоны подполковник Медведь.
Капитану не остаётся ничего другого, как на глазах у начальства медленно, будто волу, выцедить спирт. После чего Цыганов отворачивается к окну, и начинает кривиться от омерзения, борясь с подкатившейся тошнотой.
Не замечающий его гримас Медведь слушает доклад ДПНК об оперативной обстановке в зоне, подписывает постановления о водворении в шизо отказчиков от работы.
Справившись со спиртом, Цыганов закуривает, оборачивает к нам пошедшую красными пятнами физиономию.
— Ну, я пошёл, — прощается, наконец, Медведь. — Смотрите, чтоб тут нормально всё было.
И, уже в дверях, оборачивается:
— Цыганов!
— Я!
— Отнеси-ка этот графин ко мне в кабинет…
23.
Не могу не уделить места на страницах этих очерков чаю.
