За приговорённым к высшей мере прибывал спецконвой внутренних войск — офицер (в звании капитана, не менее), и солдаты срочной службы — два-три сержанта. Все — с армейскими пистолетами ""Стечкина"" в деревянных кобурах. Последние меня всегда обескураживали. Это же мальчишки! Как они дальше будут жить?! Впрочем, как — понятно из судьбы хотя бы Довлатова… Но кого в те годы это интересовало?
По прибытии спецконвоя в изоляторе собирали всех, кто в эту ночь оказывался под ружьём. Как правило, два корпусных прапорщика, дежурного опера.
Всего получалось человек десять.
Мы чинно, стараясь не греметь сапогами, поднимались по железным лестницам на продол ""вышаков"".
Но всё было напрасно.
— За кем? — раздавалось из-за какой-нибудь железной двери.
— За Саньком, кажись…
Мы со страшным скрежетом отпирали замок камеры. Приговорённый, прихватив тощий сидорок, держа руки за спину, замирал с готовностью у стены.
Ему показывали заготовленный кляп из вафельного полотенца:
— Будешь орать, или пойдёшь мужиком?
— Да чего уж, гражданин начальник… Пошли…
Армейский конвой надевал на него особые, никелированные, наручники (у нас таких не было), и мы вели его в обыскную.
Там раздевали догола (меры безопасности!), и шмонали, изымая практически всё.
— Зубную щётку и пасту оставьте… — тихо просил приговорённый.
— Кариес тебе уже не грозит… — хмуро отвечал начальник спецконвоя, выбрасывая всё лишнее в стоящую здесь же урну — «ванёк».
За всё время подобных процедур, мне, искренне, жаль было деда, илекского казачка лет семидесяти.
У него было четыре трупа — пострелял соседей из ружья из-за земельного спора.
Когда мы вошли, я показал ему кляп:
— Как, дед, орать не будешь?!
— Да чего ж, сынок! Я над людьми поизгалялся, теперь вы надо мной, как хотите, изгаляйтесь…
И покаянно пошёл на расстрел.
Кое-кто, почитав мои ""зоновские"" заметки, особенно касающиеся расстрельных подробностей, наверняка оттопырит губы брезгливо: ""В порядочном обществе замешанным в таких делах не подают руки…"".
Молю Бога, чтобы ребёнка члена такого ""порядочного общества"" не истерзал и не убил какой-нибудь маньяк, коих ещё немало водится на наших российских просторах.
И тогда этот горемыка наверняка выслушал бы расстрельный приговор суда нелюдю с удовлетворением…"
"А дальше — что? Кто приведёт приговор в исполнение, убьёт монстра? Святой дух? Ладно бы. Но нет, это приходилось делать конкретным людям.
И, поверьте, не из ""любви к искусству"", а по долгу службы.
