− Возьми столько времени, сколько нужно. А пока поживи со мной. Если хочешь, перебирайся насовсем. Моих денег хватит для нас обеих.
Я обняла маму и поняла, что, несмотря на наши странные с ней отношения раньше, она всегда была моей крепостью, человеком, который станет мне опорой.
Час спустя мы сидели в гостиной ее шикарной квартиры и смотрели комедии. Я не смеялась. Ну почти. Иногда улыбка все же трогала мое окаменевшее от долгих истерик лицо. Я едва ли поела, но мама была довольна уже и тем, что я смогла затолкать в себя несколько ложек супа.
Она сходила в магазин и принесла нежнейшие круассаны, кофе и ведерко мороженого. Вот сладкое мне не пришлось в себя заталкивать. Такое впечатление, что желудок только и ждал, пока я заброшу в него сахар.
После очередного фильма, пока мы ждали окончания рекламы, мама снова погладила меня по руке.
− Ты хочешь поговорить?
Я качнула головой.
− Я уже все тебе рассказала.
− Да. Но кроме твоей пламенной речи на коврике у двери в квартиру мы должны обсудить все это.
− Возможно, позже, − ответила я, не отводя взгляда от экрана.
Я ковыряла мороженое большой ложкой, пытаясь занять свои руки.
− Мам, почему ты не вышла замуж после отца?
Взгляд мамы стал стеклянным и сосредоточился на телевизоре. Она молчала, а на ее лице отразилась боль.
− Потому что до сих пор его люблю.
− Что?
Я в ужасе уставилась на нее. Как она могла любить человека, который годами унижал ее, оскорблял? Как она могла любить того, кто считал ее падшей женщиной? Как будто прочитав мои мысли, мама прочистила горло и продолжила говорить.
− Он не всегда был таким. Я сделала его таким. Наверное… − Мама снова замолчала, а я уставилась на нее как на незнакомку, которая только что сказала, что Санта был шлюхой в самом дешевом квартале красных фонарей. — Мы… познакомились, когда я… Господи.
Мама вздохнула и уронила лицо на ладони, тихонько всхлипнув. Я погладила ее сгорбившуюся спину. Она снова выровнялась и вытерла слезы.
Но они все равно продолжали бежать по ее щекам, прочерчивая влажные дорожки. Я никогда не видела свою маму такой. Она всегда была сильной, стойкой. Ничто не могло согнуть ее, даже свирепая ярость и оскорбления отца. Она никогда при мне не плакала. Была немного циничной и жесткой. Но я всегда чувствовала ее любовь и заботу."
"Я могла четко назвать момент, когда мама взяла себя в руки — ее плечи выровнялись, взгляд снова стал уверенным и непроницаемым.
