Лежалое дерево, поднятое водой и цепляющееся воздетыми корнями за ветви собратьев?.. Неведомое чудовище, пробудившееся в земной глубине?.. Между лопатками у смелого охотника покатился мороз, но в это время, благодарение небесному Старику, облака истончились, выглянула луна. И Тойветту увидел, что в протоку, подминая кусты, медлительно и неуклюже вползал длинный корабль.
Самое страшное было в том, что ижор знал этот корабль. Знал и хозяина, молодого датского княжича из Нового Города. Даже на охоту его когда-то водил чуть не по этим самым местам…
Тогдашняя охота ни к чему хорошему не привела, да и теперь что-то было неладно, что-то было не так.
Большой корабль казался безлюдным. Не двигались в круглых люках проворные вёсла, не переговаривались, не смеялись охочие до шуток гребцы. Только царапали по днищу кусты и коряги, да голая мачта раскачивалась и скрипела оснасткой. Словно жалуясь на что-то собратьям, ещё не лишённым корней…"
"Страх Тойветту смешался в конце концов с любопытством, притом что он знал – подобное любопытство нередко бывает погибельным.
Он пошевелил веслом и тихо укрылся за стволами деревьев, а потом накинул верёвку и прямо из лодочки перебрался на ветви большой сосны, росшей рядом с протокой. С ловкостью куницы скользнул вверх, прополз по толстому суку… И замер, примостившись таким образом, чтобы корабль прошёл прямо над ним. Он был уверен, что ни лодочку, ни его самого оттуда не заметят.
И корабль, несомый течением, действительно появился и прошёл прямо под ним, но Тойветту в ужасе пожалел о своём безрассудстве ещё до того, как узрел его хищный тёмный нос, явившийся над зарослями ольхи.
Ибо впереди корабля наплывала волна несильного, но отчётливого запаха. Ижорский охотник ощутил его и прирос к суку, на котором лежал. Запах говорил о неприбранных мертвецах, о жестокой насильственной смерти…
На луну стало постепенно наползать облако, но света ещё хватало, и Тойветту увидел всё. На палубе в самом деле покоились неподвижные человеческие тела.
Люди погибли не здесь: кто-то уже мёртвыми приволок их сюда и побросал, словно мешки, между скамьями гребцов. Так они и лежали, лишённые последнего достоинства, в чёрной крови, запёкшейся на одеждах. Одни – нелепо раскинувшиеся, другие, наоборот, смятые, сваленные в общую кучу, начавшие, казалось, срастаться…
И только один, склонившийся на самом носу, ещё сохранял какое-то сходство с живым. Он выглядел так, словно приполз туда сам.
