Она то расширялась озерками, где по дну царапали ветви утонувших кустов, так что сердце обращалось в лёд: снова застрять?!. А между разливами тянулась узенькая водная тропка. Там было течение, помогавшее двигаться вперёд, зато вёслам совсем не оставалось пространства: девки упирались ими в раскисшую землю, клоками срывая с неё дёрн, а у себя – кожу с ладоней. Они давно перешли всякие пределы усталости, но продолжали грести, совершая свой подвиг, равный деянию погибавших в заслоне. Харальд стоял у правила. Он не сделал ни одной ошибки, выбирая путь судна.
Ни разу не просчитался, определяя, где следует идти напролом, а где лучше отвернуть в сторону. Или послать Крапиву с багром на нос корабля, чтобы оттолкнула затаившийся в тине топляк…
Когда протока повернула ещё раз и впереди замерцала широкая лента реки, Харальд понял, что не зря родился на свет. Путь в Ладогу, по существу, только здесь начинался и был ещё очень неблизок, но всем почему-то казалось: вот выбраться из болот, там-то уж…
Напряжение было так непомерно, что Харальд лишь со второго взгляда узрел корабли, шедшие по реке.
Он сразу понял, что ему примерещилось.
Хищные, узкие, длинные вендские корабли… Его с младенчества учили узнавать эти стелющиеся над водой силуэты, и он узнал их даже сквозь выевший глаза пот, узнал белое знамя на кроваво-красных щитах по бортам.
Гардский Хрёрек конунг шёл к Новому Городу…
Харальд закричал во всё горло. Тут же сорвал голос и поразился тому, каким тонким и слабым получился крик.
Кто услышит его?.. Вздрогнувшие девки бросили вёсла и стали оглядываться, и им, видно, померещилось то же, что и ему, а может, они все просто сошли с ума – начали кричать уже вчетвером.
Помстившиеся корабли почему-то не исчезали. Более того, один даже повернул в сторону протоки, и тогда Харальд заподозрил, что всё это наяву.
– Их тринадцать, нас четверо, – сказал Страхиня. – Ну что ж, хуже бывало…"
"Он держал в руках оба меча, свой прежний и отобранный у Замятни. Он превозмог жестокую рану и вновь готовился драться.
Кожаную рубаху на себя натянул и сверху кольчугу. Искре даже казалось, будто Синеокий неведомым образом сообщал варягу новые силы; во всяком случае, свободный от повязки Страхинин глаз и сапфир в рукояти горели равным огнём. Синеокий, между прочим, лежал у него в правой ладони. Искра невольно вспомнил о том, что варяг не был левшой, и подумал: так ли обращаться с чужим, малознакомым мечом, только что отнятым у врага?..
