Крапива попыталась сообразить, показалось ли ей, или кметь, оставшийся лежать у двери поруба, действительно шевелился. Может, видел всё и князю расскажет – она, мол, не своей волей из заточения вышла?.. То, что от одноглазого ей не сбежать, она уже поняла. Крапива не зря среди воинов выросла и чуяла нутром: этого человека ей не перехитрить. А осилить – семерых надо таких, как она… Она только спросила его:
«От меня тебе чего надобно?»
Хотя сама уже знала, чего. Не выкупа и не красы её девичьей. Он и ответил точно так, как ждала:
«Хочу, чтоб к отцу меня проводила.
К боярину Сувору Щетине».
Крапива упёрлась:
«Злое на уме у тебя! Не поведу к батюшке!..»
Он равнодушно ответил из темноты:
«А руки-то переломаю – поведёшь…»
У Крапивы в один миг нутро слиплось от страха, потому поняла – именно так и поступит. Вот умрёт она ради батюшки в промозглом тёмном лесу, подтопленном вздувшейся Мутной, и никто никогда про то не узнает.
«А ломай! – зло бросила она одноглазому. – Хоть совсем оторви! Сказала, не поведу!.
.»
Он оставил мешок, потянулся рукой за плечо… Шорошка вскинул голову и заплясал, а в лицо Крапиве повеяло холодом, и ночной ветер, тянувший между деревьями, был тут ни при чём. Крапива осторожно притронулась пальцем к длинному лезвию, замершему в двух вершках от её носа.
«Этот меч ни разу меня не подводил, – раздался голос варяга. – Отцу твоему я не друг, но и не враг. И погибели ему не ищу. А лжу если сказал, пусть не защитит меня мой клинок!»
Крапива поразмыслила над его словами.
«Батюшки ныне в Ладоге нет, – сказала она затем. – Он для государя Рюрика заставу держит выше по реке, у порогов. Туда я могу дорогу тебе показать… – Помолчала и добавила: – Да только там ли батюшка мой, про то не ведаю…»
Одноглазый что-то буркнул сквозь зубы, ей показалось – досадливо. Ни дать ни взять каял себя за некую глупо упущенную возможность.
«А зачем тебе батюшка мой, если ты ему не друг и не враг?»
Варяг убрал меч в ножны, висевшие за спиной, и хмыкнул:
«Спросить хочу у него, сколько на небе звёзд».
Крапива озлилась, но смолчала. Лютовать было и глупо, и… прибить же мог запросто, коряга корявая. Он кончил возиться, подошёл к жеребцу и отвязал повод, и девушка вновь про себя изумилась, до чего кротко принял его норовистый Шорошка. Варяг сел в седло и её заставил влезть позади себя на конскую спину. Крапива поёрзала, устраиваясь охлябь, и спросила:
«Имя-то есть у тебя?»
Он едва обернулся:
«Люди Страхиней прозвали».
