Напавший предвосходил его так же, как сам он – медлительных (по сравнению с ним) парней из какого-нибудь лесного печища, куда они ходили в полюдье. От толчка коленом в грудь воин отлетел, запрокидываясь, и ударился головой в стену сруба. Обмяк, палка вывалилась из руки…
Крапива, запертая внутри, удар тот хорошо слышала и даже праздно задумалась, что могло быть причиной ему. Дров, что ли, поднесли для костра и бросили у стены?.. Когда стукнул деревянный запор, она вскинула голову, чувствуя ледяной холод, зародившийся в животе.
За нею, что ли? Но почему? Рановато вроде бы… Лабутиного убийцу сыскали никак?..
Снаружи светил костёр, видно было голову и плечо кметя, безжизненно привалившегося к косяку, а к ней в поруб спускался страшный чужой человек!.. Крапива вскочила на ноги и признала его – не по лицу, какое там лицо против света! – по движению тела.
– Со мной пойдёшь, – прошипел похититель Шорошки.
И руку ей протянул.
Крапива, как всякий живой человек, глупости иногда совершала. Бывало даже – не маленькие. Но – тут и не любившие её соглашались – разумом никогда не хромала. Как ни тяжко было ей суда ожидать в порубе, где допрежь того держали братьев Тину, – смекнула: бежать с одноглазым значило бесповоротно себя очернить. И, что хуже, батюшку злодеем признать!
Она отскочила к дальней стене и чуть не упала, увязнув в сене ногою:
– А не пойду никуда!
Он досадливо проворчал что-то сквозь зубы.
Стронулся с места и мигом оказался подле неё…"
"Кметь, что ударился головой о косяк, начал приходить в себя первым. Как раз притом вовремя, чтобы увидеть, как чужой человек выволакивал из поруба Крапиву. Именно выволакивал: девка, похоже, своей волей не шла, так он её тоже то ли придушил сперва, то ли пристукнул. Висела, болезная, мешком у него на плече… Кметь хотел вступиться за посестру, отбить её у похитчика.
Но стоило двинуться, и завертелось-поплыло перед глазами, а желудок подхлынул вверх, грозя вывернуться наизнанку…
Князю же Рюрику, ещё ведать не ведавшему о новом непотребстве в детинце, в тот же чёрный предутренний час снова снился дурной, тягостный сон. И вновь, отшвырнув одеяло, вскинулся он в своей сиротской постели с глухим жутким стоном:
– Нечаянка!..
