Перескочил через находящуюся у него на пути застеленную кроватку, мягко приземлился на обе ноги и в мгновение ока оказался за спиной Рашне. Иранец услышал шум, испуганно обронил детские трусики, обернулся, но предпринять что-либо в свою защиту не успел. Пальцы Хосе молниеносно сомкнулись на горле террориста, захватили его в стальной капкан, а лезвие армейского ножа угрожающе ткнулось Рашне под лопатку. Еще мгновение, и оружие было готово, разорвав тонкую ткань, с легкостью проникнуть в тело иранца.
Неподвижный, помутившийся от гнева взгляд Хосе сфокусировался исключительно на валявшихся под ногами Рашне детских белых трусиках в мелкий синий цветочек. Иранец сам подписал себе смертный приговор…
Однако Локис не мог позволить событиям развиваться подобным образом. Резко рванув с места, он настиг напарника в самый последний момент и схватил его за плечо.
– Нет, Хосе! Нет! Он нужен живым!
– К черту Морильо! – огрызнулся Альварес, но его нож, прижатый к спине иранца, так и не сделал последнего намеченного движения вперед.
– К черту его приказы! Ты видел, чем тут занимался этот сукин сын?
– Да. Видел, – Владимир отшвырнул ногой трусики под кровать, тем самым убирая их из поля зрения Хосе. – Я все понимаю… Понимаю твои чувства, Хосе. Но ты не должен убивать его. Не сейчас. О’кей?
Альварес тяжело сопел. Рашне предпринял попытку вырваться из захвата противника или как минимум дотянуться до неосмотрительно оставленного на кровати автомата, но из этой затеи ничего не вышло – хватка испанца была мертвой.
Да и лезвие ножа под лопаткой изрядно ограничивало пространство для маневра. Маленькие глубоко посаженные глазки Рашне беспокойно бегали из стороны в сторону. Наверняка в этот момент он корил себя за собственную неосторожность, за что в итоге и пришлось поплатиться. Но откуда взялись эти двое?..
– Я не знаю, чья это кровать, не знаю, чья это тумбочка, и уж тем более не знаю, чье это белье, – медленно, с расстановкой, заговорил Хосе после паузы, и Владимир, все еще продолжавший удерживать напарника за плечо, с облегчением заметил, что лицо испанца постепенно приобретает живое осмысленное выражение.
– Но, судя по всему, девочке не больше десяти лет. А этот грязный извращенец…
– Хосе!
– Он должен умереть!
– Нет.
– Это выше моего понимания…
– Мы не имеем права.
Локис был тверд и неумолим.
