— Осужденный Беладедов, изнасилование, убийство.
Васильев начал задавать дежурные вопросы и был поражён, как ему сегодня везёт. Беладедов стал рассказывать, как он, находясь в состоянии наркотического опьянения изнасиловал и убил свою мать. Васильева уже не интересовали мотивы этого преступления и как именно он его совершил. Такое дальше слушать было невозможно. Он сказал ему ждать в кабинете, а сам пошёл блевать в туалет. Да-а, сегодня особый этап и все приехали, как ни странно, по тюремной жизни мужиками.
Васильев понял, что СИЗО скидывает все проблемы в колонии, разбирайтесь как хотите. Не красиво, думал Васильев, не порядочно. Хоть бы козлы предупредили, что зэчье проблемное едет и с вопросами по жизни. Васильев вернулся в кабинет.
— Продолжай.
— А что тут продолжать? — удивился Беладедов. — Наркота, химия, глюки. Вот теперь сюда приехал.
Васильев был в недоумении, как этих сволочей земля ещё носит. Какого черта вы вообще свои проблемы в транзите не решили. Вот блин, опера в СИЗО вообще обнаглели в конец.
Что за день сегодня такой, явно не фартовый. У Васильева от сегодняшних пассажиров шевелились волосы на голове."
"Васильев не мог этих отморозков выпускать в зону по жизни мужиками. Ему не велела совесть. Он чётко знал, что такие мрази должны минимум всю жизнь чистить очко под флагом символа французской независимости, или по-русски говоря, в петушатнике. Максимум, должны были сдохнуть ещё до приезда к нему в зону.
По второму понятно, его блаткомитет отправит в гарем без проблем.
А как быть с первым? Всё по чесноку, поймал свою бабу с мужиком и наказал за это. Обычное убийство на почве ревности, но, по совести, психика у детей теперь нарушена, не пожелаешь и врагу. Васильев знал, что среди блаткомитета были ребята, которые ни столько блатные, сколько порядочные. Вася понимал, что воровской закон, таких уродов как Ширеметьев, не мог трогать.
Да что я тут говорю, после девяносто седьмого года жизнь вообще поменялась так, как после отмены смертной казни.
Кинули запрет, теперь нельзя наказывать так, как это делали раньше. Но оставались в стране энтузиасты, которые за дело и чисто от порядочной души, могли зарезать кого угодно. Но только за дело. В стране можно было убить всё, но чувство совести до конца убить нельзя. Оно живёт не по фактам, оно живёт во времени, а время убить нельзя.
Васильев вызвал к себе осужденного Варфоломеева, нового смотрящий за зоной после Вени Бенедиктова.
