Даже в ресторане «Максим», куда иногда мы с Михаилом заглядывали, не подавали подобной вкуснятины. Проглотив хот-дог, я облизнулась и, махнув рукой на все соображения гигиены и поправ принципы правильного питания, приобрела в соседнем ларьке чашечку горячего кофе. Принципиально не пью растворимых напитков, так как они наносят непоправимый удар по печени, но сегодня происходили чудеса. Сладкая светло-коричневая жидкость, назвать которую «кофе» было как-то стыдно, приятно пролилась в желудок, согревая меня изнутри. Продавец, простоватый мужичонка лет пятидесяти, сказал:
– Первое дело на морозце горяченького хлебануть, сразу жизнь иной кажется.
Я вбежала в метро, вскочила в поезд, шлепнулась на сиденье и, поджав под себя ноги, подумала: «Как хорошо!»
257-я больница устроилась прямо у метро. Внутри больничного здания нашлась «Справочная», но окно оказалось закрыто. Побродив по этажам, я наткнулась на «Реанимацию» и спросила вышедшую из двери симпатичную женщину в зеленой шапочке:
– Простите, Михайлова не здесь лежит?
– Здесь, – подтвердил врач.
– Вы ей кем приходитесь?
– Из милиции.
– Предъявите удостоверение, – моментально отреагировала хирург.
Я растерялась. До сих пор никто не просил у меня документов. Пауза затянулась, докторица начала хмуриться, но тут из другой палаты высунулась голова и закричала:
– Оксана Степановна, скорей, Маркова тяжелеет!
Бросив меня, врач понеслась на зов, я всунула голову в «Реанимацию» и, увидав за столиком худенькую девушку, заныла:
– Доченька, скажи, милая, как тут Михайлова, я ее тетя.
Нет, все-таки не зря я училась в консерватории, явно обладаю актерским талантом.
Девчонка серьезно ответила:
– Состояние крайней тяжести, без отрицательной динамики.
– Что? – не поняла я.
Девица перестала корчить из себя Гиппократа и сказала:
– Плохо ей, но хуже не делается.
– Поговорить можно?
– Больная интубирована.
– Что? – снова не сообразила я.
Медсестра вновь перешла на человеческий язык:
– У нее в горле трубка. И вообще в реанимацию пускают только в крайнем случае.
– Мой случай как раз такой, – заверила ее я.
– Типун вам на язык, – в сердцах заявила «Флоренс Найтингейл», – глядишь, поправится скоро. Запишите телефончик, завтра позвоните.
Поняв, что больше ничего не узнаю, я поехала домой. В коридоре, едва опустив на пол пакет с курицей и солью, сразу сообразила, что Кирюшка дома. Посреди прихожей валялась его новенькая пуховая курточка, чуть поодаль ранец, сапоги и шарфик.
– Ты где? – закричала я.
