– Ваш заместитель вчера и приказал, чтобы, значит, ее вечером доставили на ночь в карцер, а с утра чтобы ей интенсивный допрос… Вот, а где-то с час назад, товарищ батальонный комиссар, и сам в допросную спустился…
Трофимов, в бешенстве скрипнув зубами, ринулся вниз, в подвал, на ходу лихорадочно соображая, что же тут, дьявол его побери, могло такого случиться, что его заместитель, слегка туповатый, но исполнительный служака, доставшийся Трофимову «в наследство» от прежнего начальника особого отдела, вдруг занялся поисками шпионов среди своих, как – в недоброй памяти – тридцать седьмом? Что?!! Тихим рыком шуганув подальше от двери допросной конвойного, бригадный комиссар рывком распахнул ее и влетел в помещение.
– Твою мать! – только и смог он повторить, одним взглядом охватив картину творящегося там мерзкого непотребства, действительно оформленного в самых гнусных традициях годов массовых репрессий и выбивания признательных показаний.
На привинченной к полу табуретке, в одной нательной рубахе, устало скособочилась осунувшаяся за ночь в бетонном подвале Татьяна Соколова, назвать которую красавицей сейчас не смог бы никто. Руки скованы за спиной строгими наручниками, при малейшем движении причиняющими сильную боль.
И уже в кровь разбито красивое лицо, разбиты губы, кровоподтеки на шее. И уже разодрана на груди рубаха – почему-то каждый подонок, желая унизить женщину, непременно старается ее раздеть, оставить голой, поглумиться над ее стыдом и беспомощностью. И уже сами по себе текут из глаз слезы, а в самих глазах плещутся ужас и беспомощность непонимания, как у человека, который неожиданно попал в критическую ситуацию, выхода из которой не видит…
– Ты что же, сука, делаешь? – через секунду заорал Трофимов уже в полный голос.
– Ты, гаденыш, что тут творишь… Ублюдок, мать…
А сам, почему-то вдруг вспомнив лагерь пленных, немцев и медсестру Марину и холодея от этой мысли, отчетливо понял – нет, такого им лейтенант Иванов не простит…"
