Передо мной стояла молодая Виноградская, но более совершенная: высокая, породистая. Это уже не кошка. Пантера.
Мы знакомимся. Я называю свое имя.
– А я знаю, – говорит Пантера.
Катерина торопливо заканчивает общение и быстро-быстро ее сплавляет. Иначе я спрошу: «А откуда вы знаете?» Она ответит: «Бабушка рассказывала». Вот тут и выплывет семьдесят лет. Если внучке тридцать, то родителям самое малое – пятьдесят, значит, бабке – семьдесят по самым грубым подсчетам.
Катерина скрывает возраст и все производное от возраста.
Пантера ушла. Катерина делает вид, что ее не было.
– Как ее зовут? – спрашиваю.
– Наташа.
– Могли бы назвать вашим именем.
– Еще зачем?
– Была бы вторая Катерина Виноградская.
– Вторых не бывает.
Катерина лежит на диване. Долго молчит. Хмуро смотрит в потолок.
– Давление замучило, – жалуется она. – Вот умру, никто не хватится.
– А где ваш сын? – спрашиваю я. – У вас же был сын... – Катерина не отвечает.
Сын, конечно, был. Она родила его перед войной, в тридцать восьмом году.
– От кого? – спрашиваю я. – От Икс?
Это естественно. Была большая любовь, значит, должен быть и ребенок.
– Да нет... – Виноградская машет аккуратненькой ручкой.
– А от кого?
– Ты не знаешь...
Я, конечно, не знаю, но она-то знает... Но похоже, что и она не знает.
– Чем он занимался? – спрашиваю я.
– Чем-то занимался.
– А как фамилия?
– Бауман.
– Еврей?
– Немец.
– Немецкий или наш?
– Не знаю. Может, и еврей. Какая разница...
– А сейчас он где? – настаиваю я.
– Умер. В одно время с Маяковским.
– А сколько ему было лет?
– Тридцать семь, кажется. Они были ровесники с Володей.
– А вы Маяковского знали?
– Ну конечно...
– А Брик?
– Ну конечно...
– У вас была одна компания?
– Нет. Мы просто жили в одно время и знали друг друга.
– Значит, ребеночек от немца, – заключаю я.
Этот несчастный русский немец пришел к Катерине, чтобы совместить времена года, но ей это было НЕ НАДО. И ничто не удержало: ни сын, ни безденежье. Ничего не надо, раз нет ТАКОЙ любви.
А сын рос тем не менее.
– Вы его любили? – расспрашиваю я.
Идиотский вопрос. Кто не любит своего сына? А вот Виноградская не любит.
– У него была жирная кожа. Мне всегда было неприятно его целовать.
Сын от нелюбимого человека – как бы часть этого человека. Его неприятно целовать.
А потом была война. Многие легко вздохнули: наконец-то перестанут сажать, переключатся с внутреннего врага на внешнего.
Виноградская работала в газете. Получила задание лететь на фронт. И полетела.
