Машины родители присылали поездом из Одессы домашнюю колбасу, лук и перцы."
"Жили впроголодь, но Феликс привык голодать. Когда очень хотелось есть, он выпивал пол-литровую банку воды, и голод как-то размывался.
Художник Миша – Божий человек. Рисовал в основном костюмы начала века. Особенно ему нравились шинели. Когда Маша видела на его листах удлинённых красноармейцев в удлинённых шинелях – понимала, что это в самом деле красиво, но не имеет ничего общего с реальной жизнью. В жизни – приземистые пыльные солдаты, плохо кормленные и во вшах.
Миша – эстет. Он был нежен, женственно красив, имел какие-то претензии к своему носу. Пошёл и сделал пластическую операцию. Нос стал короче, но кончик носа не приживался, грозил отвалиться. Миша объяснил, что ему сделали трансплантацию бараньего хряща, а нужно было взять хрящ от свиньи, потому что у свиньи много общего с человеком.
Маша и Феликс посоветовали Мише полечиться в нервной клинике и даже договорились с главным врачом.
Миша поехал в больницу на автобусе, но посреди дороги ему показалось, что пол автобуса сейчас провалится и он упадёт под колёса.
Миша заметался, стал кричать.
Автобус остановился.
Миша куда-то пропал. Его не было два месяца. Потом он появился – тихий и толстый. С одутловатым лицом. Его чем-то накололи. Миша выздоровел и стал неинтересен. Из него как будто что-то ушло. Тот, сумасшедший и тонкий – он был тревожный и талантливый.
И невероятно красивый, даже с усечённым носом. Но этого, адекватного, – они тоже любили.
Миша был слабый, требовал заботы. Маша и Феликс чувствовали за него ответственность, как за ребёнка, которого они не родили.
Мысль о загубленном ребёнке стала посещать их все чаще. Конечно, это был не ребёнок, даже не эмбрион, – всего лишь клетка. Но через какие-то девять месяцев это был бы целый человек, их сын или дочка. А они в здравом уме согласились на убийство и ещё были рады, когда все удачно прошло.
– Давай сделаем ребёночка, – произнёс однажды Феликс.
С одной стороны, ребёночек был некстати, а с другой стороны – ребёнок кстати всегда.
Женщины рожали на войне и в окопах. А тут все-таки не война и собственный угол. Пусть не собственный, но все равно – целая комната в коммуналке.
В эту ночь они впервые за долгое время отдавались друг другу безо всяких предосторожностей и опасений, с весёлыми прибамбасами. Пусть ребёнок будет весёлый, как Феликс. Над ними сияли любовь, нежность и свобода. И благодарность за полное доверие.
