Есть надо дары моря и лесов, а питаться разумными существами – все равно что поедать себе подобных.
Сошу поразили не жлобские супчики, а Сашино двурушничество. Двуликий Янус. Ну что ж. Зато теперь все ясно. Можно не угрызаться и не разрываться. Можно спокойно развестись и нормально расписаться. А Сашу отдать Маре.
– Вот тебе! – Соша протянула Маре изысканную фигу, сложенную из бледных породистых пальцев.
– Он мой! – повторила Мара, игнорируя фигу.
– Посмотрим...
В тот же вечер Соша вернулась к Саше, и лифтерша видела, как в грузовой лифт втаскивали кресло-качалку.
Кресло кочевало вместе с Сошей.
И в тот же вечер Мара позвонила к ним в квартиру. Открыла Соша. Она была в переднике. Видимо, восточный человек приучил к круглосуточному трудолюбию.
– Я забыла у Саши малахитовое кольцо, – сказала Мара.
– Где? – спросила Соша.
– В кухне. А может, в спальне. – Мара пометила места своего обитания.
Соша не пригласила войти. Отошла. Потом вернулась.
– Кольца нет, – сказала она. – Ты у кого-то другого забыла.
Она закрыла дверь.
Кольцо действительно было дома, лежало в шкатулке, и Мара это знала. Просто она хотела бросить какой-нибудь камень в их семейную гладь. Но большого камня у нее не было – так, маленький малахитик овальной формы. Саша виноватым себя не считал. Он ее не звал. Она сама пришла в ночи. Он ее не соблазнял. Она сама уложила его рядом с собой. Он ничего не обещал. Она сама надеялась. Правда, она его любила. Так ведь она, а не он.
И все же, и все же...
Через неделю Саша вошел в раскрытый лифт.
Там стояла Мара. Если бы знал, что она внутри, пошел бы пешком на шестнадцатый этаж. Поднимались вместе и молча. Саша старался смотреть мимо, а Мара смотрела в упор. Искала его глазами. Потом спросила, тоже в упор:
– Так бывает?
– Значит, бывает, – ответил Саша.
Вот и все.
Через полгода Соша вернулась к Ираклию. Мара не стала доискиваться причин. Она к Саше не вернулась. Да он и не звал. Он надеялся встретить женщину, которая соединит воедино плоть и дух, когда конь и всадник будут думать одинаково и двигаться в одном направлении.
Для Мары прекратился челночный образ жизни. Она осела, притихла возле Димычки, говорила всем, что ей очень хорошо. Что семья – это лаборатория на прочность, а ее дом – ее крепость. Лабораторию придумала сама, а крепость – англичане. Но иногда на ровном месте с Марой в ее крепости случались истерики, она кидала посуду в окно, и Димычка был в ужасе, поскольку чашки и тарелки могли упасть на чью-то голову.
