Вольфганг каким-то образом догадывается, о чем я говорю, и трясет пальцем. Потом добавляет:
– Ты хорошо знаешь жизнь.
Вечером, впрочем, не вечером, а часов в пять-шесть, когда солнце дает особое освещение, Сюзанна уходит с мольбертом рисовать. Это важные часы в ее дне. Может быть, самые важные.
Сюзанна талантлива, работает на подсознании, и когда творит, когда кисть прикасается к холсту – ее ЗДЕСЬ нет. И ТАМ тоже нет. Она пребывает где-то в третьем измерении, куда нет хода никому. Ни одному человеку.
После работы Сюзанна возвращается какая-то вся абстрактная, никому не принадлежит, как будто переспала с Богом.
Муж это чувствует. Его это не устраивает.
На лбу туча. Так и ходит с тучей.
Прошла неделя
Я уже не замечаю белых стен. Привыкла. А когда ем салат «мачедони», то думаю: хорошо бы Петрушу сюда. Он жует с вожделением. Он вообще живет страстно: громко хохочет, отчаянно плачет, весь день активно отстаивает свои права. Но к вечеру с него спадает оголтелость и проступает душа. Он лежит в кровати и смотрит над собой.
Я сажусь рядом и отвожу челку с его лица. Лицо становится немножко незнакомым. С одной стороны – это Мой мальчик. А с другой – просто мальчик. Человечек. Я спрашиваю:
– Ты хотел бы жить со мной всегда?
– С большим удовольствием, – серьезно отвечает Петруша. И тут же мотивирует: – Потому что ты мне все разрешаешь.
Он живет на окриках и на «нельзя». Это считается воспитанием. А я думаю иначе. Если, скажем, он хочет разложить подушки на полу, а потом нырять в них, как в волны, – почему нельзя? Наволочки ведь можно сменить.
А ребенку – игра воображения. Разве воображение детей меньше наволочки?
По ночам я просыпаюсь оттого, что кто-то рядом. Я открываю глаза и в рассветном мраке вижу очертания маленького человечка, собранного из палочек. Палочки – ручки, палочки – ножки, палочка – шея.
Ему тоскливо одному. На рассвете так одиноко жить.
– Можно к тебе? – шепчет Петруша.
– Ну иди.
Он ныряет под одеяло, и тут же засыпает, и храпит, неожиданно шумно для столь тщедушного тела.
Рядом со мной творится такая драгоценная и такая хрупкая жизнь.
А что я тут делаю в городе Сабаудиа при чужой жизни? Разве у меня нет своей?
Утром я звоню в номер Клаудии и спрашиваю:
– Как будет по-итальянски «спасибо за цветы»?
– Мольто грация пер ле флере, – говорит Клаудиа. – А что?
– Так, – говорю. – Ничего.
– Приехал, приехал... – Клаудиа заглядывает в номер, глаза подвытаращены от возбуждения.
Психика человека поразительно пластична.
