Но круг закончился, и Мэтр взял со стола несколько листков бумаги, – это означало, что сейчас он прочтет стихи гостей студии, желающих стать поэтами... На самом верху стопки лежали листки, исписанные Лилиным почерком, – девушки решили, что ее почерк более поэтический, чем Асин, и Асины стихи переписывала она, она же постаралась подложить их первыми.
– Сейчас он прочитает твои стихи и скажет – среди нас настоящий большой поэт... – ободряюще прошептала Лиля, отдирая от себя под столом Асину руку. – Отпусти, сумасшедшая.
..
Мэтр начал читать первое стихотворение. Боже, что это?! Ох, нет, это происходит не с ними, не с Асей!.. Все смеются – над Асиными стихами... Мэтр читает первое стихотворение, издевательски усмехаясь, после каждой строчки отпуская насмешливые замечания, – как красиво, как поэтично, какое замечательное подражание всему на свете...
– Моя жизнь кончена, – прошелестела Ася.
– Но это не подражание, это МОИ стихи, – Лиля вскочила с видом «стреляйте в меня» и тут же, как ванька-встанька, уселась обратно, стоять перед всеми все же было страшновато.
Девушка-поэтесса, та, с которой Лиля боролась за место рядом с Мэтром, внимательно глядя на Мэтра, предложила тоном первой ученицы:
– Второе стихотворение читать не стоит, такими стихами надо растапливать печку, как Шиллером... – и поинтересовалась у новеньких, Аси с Лилей: – Вы, наверное, любите Шиллера?..
Ася испуганно дрогнула ресницами – нет-нет, что вы, какой может быть Шиллер...
– Да, я люблю Шиллера, – выступила Лиля. Лиле было наплевать на Шиллера, к тому же она не знала, может быть, у поэтов принято сжигать в камине стихи других поэтов.
.. Пусть ее выгоняют из студии, но она ни за что не даст противной поэтессе взять над Асей верх. – Да-да, я ОЧЕНЬ люблю Шиллера, в переводах Жуковского и на немецком.
Мэтр надменно улыбнулся, словно капитан, удивившийся бунту на корабле.
– Люди, любящие Шиллера, ничего не понимают в стихах, – послушно следуя выражению его лица, сказала девушка-поэтесса.
– А я люблю, – упрямо вскинула голову Лиля, повернувшись к Мэтру, и вдруг изобразила на лице крайнее смущение, покорность: – Но можно я все же буду любить Шиллера – немно-ожко? Я ведь всего лишь глупая маленькая гусыня.
"
"Ей очень хотелось выделиться из всех этих послушно внимающих учеников, стать для Мэтра особенной. Может быть, ее жизнь третьей, неглавной, дочкой включила в ней этот механизм – непременно стать главной, любимой, но все ее существо только одного и желало – соблазнить, увлечь.
