* * *– Можешь собой гордиться, ты спасла от смерти чекиста Якобсона, – холодно сказал Леничка. – Но я все равно его убью.
– Я тебя ненавижу! Идиот! – громким шепотом закричала Лиля. – Сейчас разобью все здесь об твою голову, сейчас ты у меня получишь!"
"Она схватила с разложенной на бюро шахматной доски ладью, – Леничка последние дни просиживал в одиночестве над какой-то сложной партией, – швырнула ладью в него, потом вторую фигуру, третью, так и швыряла, пока он не поймал ее за руки и не повалил на кровать, придавив всем телом:
– Ты сумасшедшая.
..
– Не смей так со мной обращаться! Я дворянка, княжна, ты не смеешь трогать меня, не смеешь... – вырываясь из его рук, шипела Лиля и вдруг обмякла и зашептала: – Мне страшно, мне очень страшно, ты же МОГ выстрелить, и он тоже МОГ выстрелить, вы оба могли выстрелить друг в друга и УБИТЬ МЕНЯ...
Лиля плакала, сердилась и опять плакала, тихо всхлипывая, – о себе, о Рара и Илье Марковиче, о Леничке... Его судьба уже почти решилась там, на мостовой, – пуля в лоб на месте, если не попал, и пуля в затылок в подвале Чека, если попал.
И никто никогда не вспомнил бы, что он был такой мальчик, красивый, романтичный, влюбленный, любил Россию, ненавидел предательство, что он был...
Лиля что-то горячо шептала, всхлипывала, проваливалась в мгновенный сон, как в забытье, Леничка успокаивал ее, гладил по голове, целовал, и случилось то, что должно было случиться: они все теснее вжимались друг в друга, пока не соединились совсем. И уже не имело значения, что это было, во сне, в слезах, в шепоте – его любовь и отчаяние, и ее желание укрыться от горечи и страха в другом человеке, ее желание стереть чужие грязные прикосновения, или же просто его девятнадцать и ее семнадцать лет.
– Я люблю тебя, люблю, люблю, – шептал Леничка, думая, что это долгожданное, вымечтанное, превратилось в горечь, – люблю тебя, люблю... Я люблю тебя, а ты, ты меня любишь хотя бы немного?
– Какие мы же мы с тобой несчастные, Леничка, какие несчастные.
.. – шептала Лиля, думая, что его нельзя не любить... и любить нельзя, страшно. – Я люблю тебя много, я очень много тебя люблю... я люблю тебя почти так же, как Асю...
– Мне больно жить... – Леничка сказал это просто, без рисовки, как будто сообщал, что у него болит голова, и это прозвучало как страшный диагноз.
– А у меня нога болит, – заторопилась, защебетала Лиля. – Я на ритмической гимнастике этому научилась – поджать ногу, упасть на спину и не ушибиться.
