— Что касаемо этого Маддоу Колвера, — продолжил капитан, — завтра он будет бит. Субедар нанесет шестьдесят ударов.
— Шестьдесят, сэр? — вскинулся Захарий.
— Я назначил, сколько просил субедар.
— Но ведь кули истечет кровью, сэр.
— Поглядим, Рейд. Если так, субедар не шибко расстроится.
* * *На рассвете Полетт услышала шепот:
— Путли… Путли…
Она вскочила и приникла к отдушине:
— Джоду?.. Чуточку отойди, чтобы я тебя рассмотрела.
Юнга отклонился, и Полетт невольно ахнула. В скудном свете, пробивавшемся сквозь щели в досках, она увидела, что его левая рука висит на самодельной перевязи, глаза в темных обводьях заплыли и превратились в щелочки, а рубаха с чужого плеча испятнана все еще сочившейся кровью.
— Ох, что они с тобой сделали! — прошелестела Полетт.
— Плечо немного болит, — криво улыбнулся Джоду. — В остальном терпимо, хотя видок, наверное, жуткий.
— Это все Муния! — озлилась Полетт. — Надо ж, какая…
— Нет! — перебил юнга. — Она ни при чем. Я сам виноват.
В этом он был прав.
— Ох, какой же ты дурак, Джоду! Разве можно быть таким остолопом?
— Ничего не было, Путли. Мы просто болтали, только и всего.
— Ведь я остерегала!
— Верно, другие тоже. Но вот смотри — я говорил, чтобы ты не пыталась пробраться на корабль. Ты послушалась? Конечно, нет. Мы оба такие, и раньше нам всегда везло. Но однажды везенью приходит конец, и ты начинаешь жизнь заново.
Полетт встревожилась — подобное самокопание было абсолютно не в духе Джоду, прежде он никогда так не говорил.
— И что теперь будет? — спросила она.
— Не знаю. Одни говорят, через пару дней вся эта кутерьма забудется. Другие считают, что до конца путешествия я буду мишенью охранников.
— А сам-то что думаешь?
Джоду помолчал и с усилием выговорил:
— Для себя я решил: с «Ибисом» покончено. Все видели, как меня избили, точно собаку, и теперь мне лучше утонуть, чем оставаться на этом проклятом корабле.
В словах его звучала такая непривычная суровость, что Полетт снова заглянула в отдушину — Джоду ли это говорит? Представшее взору зрелище не утешало: опухшее избитое лицо и окровавленная одежда придавали юнге вид куколки, в которой созревает новое неведомое существо.
Полетт вспомнила, как однажды в свернутую слоями влажную тряпицу уложила семечко тамаринда и потом две недели усердно смачивала; когда проклюнулся росток, от семечка ничего не осталось, только крохотные ошметки.
