И почти сразу же сидевший за нашими спинами мой радист громко доложил:
– Товарищ командир, Первый на связи!
Молодец парень, службу знал: оба мы с Чугунцовым были майорами, и обратись он по званию, возникло бы легонькое недоразумение, – а командиром тут был я один. Я обернулся к нему, и Чугунцов точно так же нетерпеливо обернулся к своему радисту. Раций у нас было богато, это не сорок первый год…
Радист продолжал:
– Первый докладывает – немцы сдались!
И тут же смершевский радист доложил Чугунцову:
– Товарищ майор, Каштан передает – радиста взяли, вполне годен к употреблению!
Серега – рот до ушей – выругался: длинно, затейливо, прямо-таки восхищенно.
Я его прекрасно понимал, сам был рад-радешенек такому обороту дела: изо всей этой укрывшейся в лесу гоп-компании нас обоих по-настоящему интересовал только радист. Нашлось бы о чем с ним поговорить, причем его показания были гораздо важнее для меня, чем для Смерша…
Оба радиста доложили почти что хором:
– Немцев к нам гонят!
– Ну, побачим, что там за хваткие ребятки… – сквозь зубы сказал Чугунцов.
Минут через десять они показались на равнине – бывшие сверхчеловеки, подзабывшие заветы дедушки Бисмарка и жестоко за это поплатившиеся. Картина была знакомая, такого мы уже в Германии насмотрелись: рысят табунком, высоко задрав руки, вид соответствующий, классические окруженцы: небритые, в мятых, испачканных землей мундирах с прилипшими сосновыми и еловыми иголками – ну конечно, спали на голой земле, наломав лапника для подстилки. Я их машинально сосчитал – четырнадцать.
Только двое в пилотках, а один в каске, остальные с непокрытыми головами – и куда только подевались те самодовольные морды, что браво и весело катили по нашим дорогам летом сорок первого…
По бокам табунка быстрым шагом шло с полдюжины моих бойцов – и двое незнакомых мне крепких ребят с автоматами, такое впечатление, пасшие одного-единственного конкретного немца. Смершевцы, ясен пень, а немец, конечно…
– Вот он, Маркони хренов! – воскликнул Серега с нешуточным охотничьим азартом.
– Ну, он у меня запоет, как птичка зяблик…
Действительно, за плечами у немца болталась, чувствительно поколачивая его по спине, рация защитного цвета – не бросил казенное имущество, аккуратист, страдальчески морщится, когда в очередной раз припечатывает между лопатками тяжелый короб рации, но рысит, стараясь не отставать от камрадов. Крови на нем не видно – и точно, полностью готов к употреблению. Как и обер-лейтенант, растрепанный, без фуражки, но целехонький.
