Горячая ванна беглого доктора с успехом заменила иную баню и по сравнению с некоторыми нашими привалами была царской роскошью, ну а красть ничего и не пришлось, у нас у самих все было. Так что с темнотой устроили надлежащее чаепитие, достали наш самовар, дореволюционной работы, с медалями, раздобытый еще в Белоруссии и с тех пор с нами не расстававшийся. Можно сказать, получивший легкое ранение ветеран – под Сандомиром, при налете «штукасов», пробило ему бок осколком, но мастера у меня в батальоне боевое ранение залечили в лучшем виде, так ни разу и не протек.
Расположились все вчетвером в аккуратной немецкой кухне, как все они, что мы видели допрежь, смахивавшей на операционную – в чистом белье, распаренные, благодушные и от ванны, и от предстоящего застолья, и от мирной тишины, которую в ближайшее время, это уж точно, ничто и никто не нарушили бы.
Смело можно сказать, что Линда освоилась. Правда, первое время видно было, что она чуточку удивлена: майор, командир батальона, запросто и явно не в первый раз чаевничает с нижними чинами.
Только, в отличие от фрау фон, свои впечатления держала при себе. А я – к чему лишнее суесловие? – не стал ей объяснять, что и у нас в больших частях командиры не гоняют чаи с рядовыми и сержантами. Другое дело – небольшие воинские коллективы: расчеты артиллерийских батарей, разведчики, мы трое. Дистанция изрядно стирается – хотя субординация, конечно же, остается, панибратства не бывает.
Разговор поначалу откровенно не клеился.
Именно что из-за присутствия Линды – как ни крути, два совершенно разных мира соприкоснулись. Мы уж безусловно не могли при ней рассказывать фронтовые байки, даже смешные и безобидные, вообще упоминать о войне, а она наверняка понимала, что нам неинтересны рассказы о ее студенческом житье-бытье и что ей безусловно не стоит рассказывать, как она видела войну со своей стороны.
Потом наладилось – стараниями Линды. Она просто-напросто стала рассказывать местные легенды, которых знала множество.
В таких вот местах, где хватает чащоб и гор, легенд гуляет особенно много, где бы ни происходило дело. Соблазненная и брошенная повесой девушка, которая бросилась в реку и с тех пор которую сотню лет сидит лунными ночами на камне, плачет и баюкает ребенка. Никому она не причиняет вреда, вот только иные повесы, любящие играть девичьими сердцами и разбивать их без зазрения совести, говорят, бесследно пропадали на берегу, как не бывало.
