Что скрывать – не так уж редко такие вот оставшиеся в безлюдных местах обелиски оказывались забытыми и заброшенными, разрушались от времени и непогоды, холмики оказывались вровень с землей. Никто такие могилы на карту не наносил, никто им учет не вел…
О моей дальнейшей жизни тоже можно в двух словах: служил три года в советской военной администрации в Германии, потом в Союзе, дослужился до командира полка. Таково уж было мое везение, что не угодил под знаменитое хрущевское сокращение, грандиозное по размаху и совершенно идиотское по сути.
В запас ушел в восьмидесятом. Женился в сорок девятом. Дети, внуки, юбилейные медали, встречи ветеранов… Неинтересно и несущественно."
"Я о другом расскажу. Очень интересную фразу из какого-то романа вы процитировали на прошлой неделе, помнится – память у меня до сих пор не дырявая. Я этого романа не читал, но фраза хороша, пожалуй что, и обо мне. Я запомнил.
И я стою на дороге, и вижу призрак, и меня мучает вопрос, которого мне вовек не решить…
Летом сорок пятого мы стояли в Германии, в добротном, отлично сохранившемся – никакого дерева, только кирпич – немецком военном городке.
Проснулся я посреди ночи, словно за плечо потрясли. И увидел Линду. В комнате было темно, но я ее видел отчетливо, словно каким-то собственным светом освещенную. Она сидела у стола, в точности такая, какой я ее видел в последний раз. Долго смотрела на меня, улыбаясь грустновато, чуть пожала плечами, словно хотела сказать: ну вот, так получилось… И исчезла. Я уснул каменным сном до утра.
И чем угодно готов поклясться, что это мне не приснилось, что она и в самом деле приходила. Тем более что назавтра вечером пришел Чугунцов с бутылкой и, когда мы выпили по первой, сказал этак буднично:
– Ко мне сегодня ночью Линда приходила. Проснулся, а она стоит у постели, совершенно такая, как в тот день. Улыбнулась мне вполне дружелюбно, сказала: «Я на вас больше не сержусь». И пропала, как не было. И это был не сон. Веришь?
– Верю, – сказал я. – К самому ночью приходила.
Уж мы-то с тобой знаем, что это есть…
Выпили по второй и долго молчали. Такая вот история была.
И вопрос, один-единственный. Никак не скажу, что он меня мучает, и никогда не мучил, однако временами приходит на ум, но я знаю, что ответа мне никогда не получить.
Тот самый вопрос, что в день ее гибели задал Серега Чугунцов: почему она не увидела мины?
Только ответа никогда не доищешься. Я давно уже и не пытаюсь его отыскать. Всякие догадки строил.
