Ее место заняла тетка в летах, низко поклонилась:
– Здрав будь, Волос Именинович. Вот, прими от меня платочек вышитый…
Все, кто кланялся снопу, выпивали законный кубок и занимали место за столом, приступая к угощению, наполняя кружки пивом, поддерживая здравицы долгожданному гостю. Звереву после второго ковкаля тоже надоело наливаться квасом, и он перешел на пиво. Боярин же стал подливать вино не только Волосу Имениновичу, но и себе. Такими темпами все захмелели очень быстро, зашумели, на разных концах стола стали вспыхивать споры.
Женщины вышли и завели хоровод, мужики же норовили приложиться к недоступному в обычные дни заморскому угощению – и с непривычки косели еще быстрее. Петерсемена все же раза в два, если не в три крепче самого удачного пива.
– Ты не прав, сын, совсем не прав! – вдруг вспомнил Василий Ярославович. – Хозяйство долго без присмотру оставлять нельзя! Мало ли чего баба сотворить может? Глаз твой постоянно надобен! Постоянно! И наследник тоже надобен! Ну не люба княгиня – так что? Тебе трудно? Наше дело не рожать, сунул, вынул и бежать, – хохотнул он.
– Побаловаться завсегда успеешь. В общем, решено! Завтра поезжай.
– Ты меня выгоняешь, отец?
– Я? Да ни за что! Родительский дом до погоста родным остается. Но ты все равно поедешь! Потому как надо.
– Хочешь, чтобы я с женой рядом пожил? – Зверев покачал головой. – Ты сам не понимаешь, чего требуешь.
– Понимаю, не понимаю. Надобно! Долг твой таков. Пред Богом и людьми.
– Пред Богом? Это верно. Монастырей божьих на Руси хватает.
Ладно, отец. Раз уж вам всем так приспичило, то поеду. Что уж там случится – так тому и быть. – Князь допил вино из своего кубка и отправился в усадьбу.
* * *Огуречный день[36] лета семь тысяч шестьдесят первого отложился в памяти горожан из Великих Лук презабавнейшим зрелищем. Через час после рассвета в ворота влетели четверо всадников. Двое из них были писаными красавцами: статные и широкоплечие, в шелковых вышитых рубахах, сплошь золотых ферязях, с драгоценными наборными поясами, на которых висело оружие в отделанных серебром и самоцветами ножнах.
Шаровары отливали драгоценным атласом, ярко-алые сапоги сияли золотыми, с рубиновыми вставками заклепочками. В общем, настоящие княжичи. Другие двое – так себе бродяги.
Один – лохматый до изумления, пожилой кряжистый мужичок в холщовых штанах и простой полотняной рубахе, второй – молодой, в дешевом беличьем охабне, в коричневых шерстяных штанах, волосы перехватывал идущий через лоб тонкий сыромятный ремешок.
