Ужель государь успел на службу послать?"
"– Служба царская – она такова… – ухмыльнулся Зверев. – Сам не ожидаешь, когда тебя найдет. Боюсь, обоз во двор не встанет. Придется возле терема расставлять.
– Ставь, – махнул рукой боярин.
– И еще одно, отец. Сам видишь, лошадьми я разжился. В княжество, пока Ладога не встанет, не перегнать. Можно у тебя до зимы табун оставить?
– Ты еще спрашиваешь! Само собой.
– А как матушка? Здорова ли? Почему не вижу?
– Почивала она после ужина. Облачается. Идем к ней, обнимешь после разлуки.
Так куда тебя государь посылал ныне?
– Не скажу, отец. Все равно не поверишь.
– А как твоя супруга поживает? Здорова ли, весела?
– Не знаю, в княжество пока не заезжал.
– Как можно?! – остановился боярин. – Почитай, год до дома своего ни разу не доехать! Супругу не навестить!!
– Ту, которая убила нашего первенца? Видеть ее не могу отец! Не могу и не хочу.
– Не убила, а заспала.
– Можно подумать, от перемены слов он живым сделается…
С этой минуты вечер оказался безнадежно испорчен.
Было угощение, была баня, были исповедь и причастие, был пышный пир, было много разговоров о делах и урожае, о неудачном походе на Казань. О том, что у Андрея скоро появится братик – Ольга Юрьевна, как выяснилось, опять пребывала в положении. Однако разговор неизменно возвращался к тому, что имение без хозяина хиреет, что дети умирают у всех, от смердов до царей, и убиваться из-за этого ни к чему, и что Полина, в общем-то, не виновата, что во сне не на тот бок повернулась. От всего этого Звереву хотелось сбежать, а потому еще до заката он сослался на усталость после дороги и ушел к себе в светелку – спать.
Рано лег, рано поднялся. Когда Андрей, сбежав по крыльцу в одних портах, пошел к колодцу, небо на востоке лишь начало розоветь. Князь облился ледяной водой, минут пятнадцать поиграл кистенем, пересчитывая им сучки на поленнице, а когда та угрожающе покосилась – заглянул в трапезную, отпил с полкрынки едкого, чуть перебродившего кваса.
Вскоре он снова оказался на дворе – на этот раз в полотняной рубахе, с простеньким беличьим охабнем на плечах.
Двор был по-прежнему пуст, если не считать трех дозорных на стенах, а потому Аргамака Андрей оседлал сам. С непривычки получилось долго – но зато он ничего не перепутал и не забыл.
На крыльце, потягиваясь и зевая, появился Пахом, резко опустил руки:
– Ты куда же это в такую рань, Андрей Васильевич? Чего не разбудил? Я бы оседлал…
– Ты, дядька, барахлом на телегах займись, – поднялся в стремя князь.
