Интересно, сама ты какова?
– Гляди, боярин, коли любопытно… – Незнакомка приблизилась метра на три, и сумерки позволили различить полуразмытые черты лица, обернутую поверх головы толстую косу, высокую лебединую шею, узкие плечи, свободно ниспадающее тонкое платье. Или это исподняя рубаха?
Тут не к месту протяжно, по-волчьи взвыла в будке сонная псина, и девушка резко остановилась.
– Ты и вправду Цветава, – тихо сказал Андрей. – Словно цветок полевой, тонка и красива.
– А ты, боярин, сказывают, князь? – чуть склонила она набок голову.
– Есть немного, – подтвердил Зверев под аккомпанемент собачьего воя.
– А вправду сказывают, боярин, что князья русские так горды, что к барышням безродным не прикасаются совсем, как бы любовью сердечко девичье ни томилось?
– Ты хочешь это проверить, Цветава? – сделал шаг навстречу Андрей, и тонкие, словно выточенные из слоновой кости черты женского лица наконец проступили из сумрака.
– Хочу, боярин, – протянула руки навстречу девушка и…
– Кто здесь?! – Хлопнула входная дверь.
– Что за шум? Ты чего разошелся, пустобрех?
– Это я, Лукерья Ферапонтовна, – отозвался Зверев. – Вышел перед сном немного проветриться.
– Прости, княже. – Женщина опустила топор и запахнула полы тулупа. – Слухи у нас тут дурные ходят. Да и пес… развылся.
– Я уже возвращаюсь… – Андрей повернулся к Цветаве, но девушка исчезла, словно ее и не было. Видать, хозяйки испугалась. Князь Сакульский разочарованно махнул рукой: – Ну вот… Иду, Лукерья Ферапонтовна, иду. Не беспокойся, боярыня, я дверь закрою.
После улицы и темных сеней светелка показалась залитой ярким светом. Однако делать при свете тут все равно было нечего. Андрей стянул сапоги, рубаху, развязал пояс портов и влез под одеяло, на чистые прохладные простыни. Сладко потянулся, дунул на свечи и закрыл глаза. Но едва он начал проваливаться в сладкую дрему, как скрипнула на подпятниках дверь, послышались осторожные шаги.
– Кто здесь? – рывком сел на постели Зверев, пытаясь разглядеть в полной мгле, где лежит его оружие.
– То я, княже, не беспокойся, – отозвался Пахом.
– Чего ты тут делаешь?
– Я помысли… От, проклятье! – В темноте послышался грохот. – Я так помыслил, лучше с тобою… Ой, язви его холерой!
– Зажги свет, переломаешь тут все впотьмах!
– Сейчас, княже…
Холоп запыхтел, зашуршал, послышался стук кресала, в свете искр проступили непослушные Пахомовы лохмы, торчащие в разные стороны что из бороды, что на макушке. Дядька подул на мох, подсунул тонкую полоску бересты.
