Он все по книжкам делает, а в книжках пишут, что правитель и народ его должны жить в любви и единении».
Тут высокие, тяжелые створки дворца распахнулись, на крыльцо вышел монах в скромной коричневой рясе, в куколе без матерчатых краев. Слева за ним спускался весь в золоте, с крестом на груди, кто-то из архиереев – Андрей никого из них не знал, справа – пожилой князь Куракин, думский боярин, в собольей шубе и бобровой папахе. Сановник тяжело опирался на резной, украшенный самоцветами, посох, лежащая на груди тонкая седая бородка мелко подрагивала.
В дверях, в темноте внутри дворца, покачивались еще какие-то тени, но показаться на свет не решались.
– Государь… – Андрей не сразу узнал в скромном монахе царя и торопливо склонил голову в низком поклоне. – К тебе мир русский пришел. К тебе – за милостью, за защитой от напасти кровавой. Не гневайся, государь, мочи нет нашей более.
Разумеется, прятаться от народа Иоанн не стал. В Александровской слободе его убить собирались – все равно вышел.
А уж ныне и вовсе бояться было нечего.
– Зело беспокойный ты слуга, князь Сакульский, – остановившись на две ступени выше, тихо произнес Иоанн. – Дерзкий, беспокойный, странный. Уж не знаю, нужен ли мне такой? Сказывай, что за смуту затеял?
– Иди сюда, – развернувшись к толпе, ткнул пальцем в однорукого мужика Зверев. – Смотри на него, государь. Жену его и двух дочерей татары в полон угнали, мать на его глазах зарубили, самого изувечили…
Крестьянин упал на колени и, истово крестясь, ткнулся головой в застилающую снег солому.
– Светлана, лицо покажи. Ее полста татар насиловали, когда я две недели назад ее из полона вытащил. Мила, поклонись царю. Вся семья летом нынешним в рабство угнана: муж, трое детей, сестра тоже разбойникам попалась. Твердята, голову склони. Жены и двух детей месяц назад лишился. Улеб, брось костыли. Летом ногу ему при налете татары оттоптали, потом на его глазах жену и дочь изнасиловали да с собой угнали. Малой один только спрятался, да как его теперь увечный растить сможет? Виклина, не плачь.
Ее тоже мне из-под татар две недели назад вытаскивать пришлось. Забава, покажись государю. Она, может, сама бы лучше умерла, да детишек хоронить надо. Позабавились у нее во дворе татары. Малых, что идти не могли, порубали да родителям старым горло перерезали…
Зверев рассказывал довольно долго, тыкая пальцем в людей и перечисляя: смерти, насилие, рабство, рабство, рабство, и снова насилие, смерть.
