Потомку Сварога и Даждьбога – не должна.
– Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном. Выйду на широку улицу, спущусь под круту гору, поклонюсь сырой земле. Поклонюсь траве зеленой, поклонюсь кустам шумным, поклонюсь деревьям высоким… – Андрей знал, что сейчас зима, растения спят и ничего зеленого окрест, до ближайшей елки, нет. Но заговора не изменить, он для всего коловорота[21] один. – Примите от меня угощение, доброму дню завершение.
Он выложил под куст приготовленное угощение: небольшой кусочек хлеба, – налил в отрытую меж корнями ямку теплого сыта из спрятанного на груди бурдючка.
– Пусть будет на земле радость, пусть начнется поутру праздник. Дозвольте мне, брату вашему, потомку рода Сварогова, к празднику землю почистить, снега подмести, вихри разогнать, солнышко яркое приветить…
Словно ветерок пробежал над низинкой, согласно закачал ивовые ветви, весело дунул гостю в щеку, крутанул снежную струйку вокруг ног.
После этого Андрей облегченно перевел дух и осторожно срезал ведьмину метлу почти у самого ствола.
В деревне без него произошли некоторые изменения. Исчезли с улиц и изгороди погибшие, пропали и конь с коровой. Не иначе, Пахом хозяйством занялся. Животных мертвых бросать на улице нельзя: дикое зверье быстро пронюхает о нечаянной поживе, заявится, сперва туши сожрет, а потом и за уцелевших жителей попытается взяться. А так – хоть какой-то припас у несчастных до весны останется. Погреба-то и амбары наверняка разграблены.
Ну и людей павших тоже надо под крышу положить. Весной земля оттает – можно предать могиле.
Заметив в одном из дворов привязанных у крыльца лошадей, Зверев повернул туда, забежал внутрь:
– Пахом, полотно белое нашел?
– Нашел, Андрей Васильевич, как не найти. Вон на печи тюфяк застелен. Не заглянули туда душегубы, забыли. Видать, иных хлопот хватало, пока хозяйство грабили. Тепло как здесь, верно? Славно поутру хозяева печь протопили. Думали, на всю ночь хватит, в уюте поспать.
А оно, вишь, как сложилось. Не тюфяк у них ныне, а сугроб лесной постелью, костер чужой вместо уюта. Да и сами не люди более, а утеха татарская.
– Игла с нитью у тебя наверняка есть.
– Кто же без этого в путь трогается?
– Снимай простыни, пододеяльники, наперники, наволочки – чего там у них было, – да состряпай мне быстро свободную белую рубаху и порты. На люди мне в этом не ходить, так что шей, как получится. Лишь бы движений не стесняло.
